От неё долго не было звонков, и в один солнечный осенний день Лика решила заглянуть в гости – на чашечку ромашкового чая. Октябрь уже засыпал все парки ярко-красными листьями и теперь ласково-прощально грел сквозь голые ветки деревьев. Светло-золотистые волосы подпрыгивали и бились о красную ветровку, каблуки быстро-быстро цокали по тротуару. Это был их с Дариной парк – недалеко от её дома. Лика хотела сделать сюрприз: явиться нежданно-негаданно, крепко обнять подругу…
– Здесь теперь живу я, – проворчала низкая тётка с толстыми щеками.
– А девушка? Она съехала? Куда, можете дать адрес?
– Хозяева сказали: померла.
– Чего? – недовольно переспросила Лика. – Я имею в виду Дарину! Она художница, такая – с длинными волосами…
– А я знаю, с какими она была волосами?!
– Да нет же! Ну Дарина не могла… это вы про другого кого-то говорите…
– Точно, художница! В комнате какие-то бумажки остались с рисунками… А больше ничего, приезжали из деревни какие-то люди, забрали всё, убивались тут…
Лика ворвалась в квартиру. Не может такого быть, это бред, чушь, шутка какая-то. Не пахло ни чаем, ни красками, только – мясом и противным дешёвым жареным маслом. Застиранной занавеской было задёрнуто окно, у которого Дарина по утрам «радовалась солнцу».
– Я отдам эти рисунки, только не приходите больше и сейчас не топчитесь тут везде.
Лика села у стены и закрыла руками голову. Это правда. И это уже не в первый раз у неё, но опять – больно. И не просто больно, а разрывающе больно. От того, что не поговорили о чём-то и от того, что она так и не научилась рисовать дождь… нет, «писать дождь». Так, чтобы, глядя на картину, люди могли почувствовать светлую грусть и запах мокрых деревьев, мокрого тротуара, серого прохладного низкого неба…
– Вот, забирайте, – тётка ткнула ей куда-то в шею стопку листов. Лика схватила их, прижала к груди, как самое ценное в этой жизни, и выбежала из квартиры. Она пешком прошла несколько улиц, не отрывая ношу от груди и не заглядывая в неё, и плакала, как ребёнок, приоткрыв рот и морща всё лицо. Слёзы сносило с щёк встречным ветром.
Дома она, всхлипывая, разложила на диване рисунки и уселась перед ними на полу. Так было много эскизов её портретов, много набросков Гошиного изображения. Он на бумаге интереснее, чем в жизни: видимо она его таким видела. Был набросок, сделанный на пикнике: Гоша и Лика болтают, она придерживает обеими руками шляпу, а в стороне пацан с гитарой, которому совсем не интересно, о чём говорят эти двое. Лика даже заулыбалась сквозь слёзы: Дарина видела этот день по-особенному, она тогда была счастлива и любила их всех. Почему они не хотели просто отдыхать и цеплялись друг к другу? К ней тоже цеплялись, ревновали, выводили из себя… А она была хрупкая слишком для этого, какая-то не от мира сего. Вот и всё. Лика заметалась по комнате: вот и всё, вот и всё… Она не знала, как именно это произошло, но ей и не нужны были эти подробности. Она знала сама, она ясно представляла Дарину в виде наполненного светом сосуда. Солнечный свет то набирается в неё, то рассеивается: он выливается на бумагу, когда по ней скользит тонкая кисть руки с карандашом, понемногу струится из добрых глаз, когда она с сочувствием или нежностью смотрит на кого-то, и отчаянно расплёскивается, когда она плачет, кричит, теряет равновесие. И вот этого сияния становится совсем мало, карандаш падает из рук, оттого, что нечем наполнить рисунок. А это – смысл её жизни, очень странной жизни. Она не понимает, что происходит, она не понимает, зачем вообще всё нужно, и, кажется, что все вокруг хотят довести её до истерики, и невозможно сдержаться, сосуд падает, и из него вытекают последние капли солнечного света. Всё, жизненных сил больше нет. Сосуд лежит пустой, холодный, ветер толкает его и разбивает о землю. Именно так она видела гибель «девочки, которая умела радоваться солнцу» во сне. Лика тянула руки к этим ослепительным каплям солнца, растекающимся маленькой лужицей по асфальту, старалась собрать их, впитать в себя, они были ей так нужны… Тогда она просыпалась. И как это было с «летающим мальчиком», не ощущала конца, а только – новые силы и начало чего-то прекрасного. Она ругала себя за это, называла чудовищем и бессердечной тварью, но не могла просто лежать на диване и скорбеть. Она снова улыбалась, захватывая всех в своё волшебное поле и очаровывая.
– Когда опять придёт ваша художница? – спросил постоянный покупатель. – Она так здорово нарисовала мою девушку. Её здесь не хватает…
– Мне тоже её не хватает, – прошептала Лика.
– С ней что-то случилось?
– Нет-нет, она уехала. В свою деревню. Насовсем. Ей не понравилось в городе. Хочет писать пейзажи…
– Ну, дай-то бог… Может, лет через пять придём на её выставку.
СВЕТ ИЗ РАЗБИТОГО СОСУДА
***
