В обычное время, когда беды на время отступали, цены на товары не были высоки. Так, из поздневизантийских задачников следует, что фунт мяса (около 300 г.) стоил всего лишь аспр, по сути дела медяк, в котором серебра было ничтожное количество. За ту же цену можно было приобрети четыре десятка яиц, но курица стоила гораздо дороже — 40 аспров, то есть почти иперпир. Впрочем, в этом «сверхчистом» золотом, имевшем блюдцеобразную, неровную форму, золота почти не осталось — его вытеснила лигатура, примеси не столько серебра, сколько меди и олова. Мёд — единственная известная сладость — стоил 143 аспра за кентинарий (56 килограммов), но куда больше ценились пряности — за фунт перца отдавали в пять раз больше, чем за фунт мяса. На этом фоне неожиданно низко оценивалась лошадь — всего в три четверти перпера, тогда как за морской грузовой корабль надо было выложить 100 пусть обесцененных, но «золотых», то есть стоимость огромного табуна более чем в 130 лошадей. Понятно, почему ромейские торговцы зерном покупали суда, которые продавали в конце мореходного сезона: так было гораздо рентабельнее. Тем не менее, рост цен чувствовался все больше и больше, продукты питания порой дорожали настолько, что дело доходило до откровенной нужды и голода, заставлявших многих затягивать пояса или того хуже — ходить с протянутой рукой.
В целом темпы экономического развития того, что осталось от Византии, стали снижаться. Это постепенно вело к застою, а потом и к отсталости. Наметившееся отставание в торговле и предпринимательстве было следствием такого упадка, а не его причиной. Прежние структуры производства, механизмы обмена Ромейского царства оказались не приспособлены к передовым изменениям, происшедшим в средиземноморском мире, который выходил на дорогу капиталистического развития, энергичного свободного предпринимательства с его ярко выраженными тенденциями индивидуализма и голого практицизма, каких не имела Византия. Ей были жизненно необходимы реформы, более того, перестройка, политическая, хозяйственная и ментальная, дабы справиться с наседавшими врагами и хотя бы поравняться с рвавшимся вперед Западом.
Во власти знати и корысти.Ремесленная и торговая жизнь все еще била ключом не только в сердце Империи ромеев — ее столице, но и в других городах: Фессалонике, крупнейшем центре Македонии, в хорошо защищенном пелопоннесском порте Монемвасии, а до захвата турками — и в западномалоазийских провинциальных центрах, Смирне, Эфесе, Фокии, Прусе (Брусе), Никее. Кое-где из-за ослабления центральной власти даже наблюдалось давно подзабытое возрождение прав городской автономии, тенденций к самоуправлению.
Но бедой византийских городов было то, что всеми делами городского населения, тех, кого называли астикон, заправляли не организованные в сплоченную коммуну торговцы и ремесленники, а «могущественные» — своевольные магнаты, приближенные царя и разбогатевшее духовенство, имеющие прямые или косвенные контакты с императорским двором. Им принадлежали не только имения, сады и виноградники в пригородах, но и мастерские, мельницы, лавки, рынки, пекарни, портовые сооружения. Они активно втягивались в приносившую экономические выгоды торговлю. По мере ослабления центральной власти в их руки все больше переходила сама имперская власть, администрация, они все в большей мере фактически правили страной, а значит, и ее финансовыми ресурсами, все еще немалыми.
