На следующее утро Сильвианы приехали в аэропорт за час до вылета. Это было не похоже на него, он не ранняя пташка, но он знал, что израильская авиакомпания «Эль-Аль» очень медленно и тщательно досматривает багаж и проверяет паспорта, прежде чем пропустить в самолет. Николас не мог себе позволить опоздать и играл хорошего мальчика.
Пока он проходил контроль, к одному из входов на верхнем уровне аэропорта подъехал «мерседес». Несколько арабов с автоматами и гранатами выскочили из него и ворвались в здание. По словам свидетелей, все были так ошарашены, что никто ничего не предпринял, пока арабы не открыли огонь и не забросали гранатами стойку «Эль-Аль». То же самое произошло в Риме в аэропорту Фьюмичино.
Пуля, оторвавшая кусочек уха Евы Сильвиан, вероятно, была та же самая, что, продолжив полет, угодила прямо в голову ее мужа. Другая попала ему в живот. Если вы видели ту жуткую фотографию в «Тайме», со множеством убитых в Венском аэропорту, Николас Сильвиан — это мужчина в темном костюме, распластавшийся на полу, как брошенная кукла, все еще сжимая что-то в руке. Это был его паспорт в кожаном бумажнике, который мы с Марис подарили ему при последней встрече.
Про теракт мы услышали в магазине электроники, куда пришли купить новый видеомагнитофон. Вначале по радио сообщили, что всякое движение по дороге в аэропорт перекрыто по причине «инцидента». Мы не придали этому значения, так как австрийцы в любое время дня любят прерывать свои радиопередачи сообщениями о дорожном движении. Но через несколько минут поступили более подробные известия о происшествии. Марис сказала, что заметила, как все в магазине замерли и повернулись к стоявшим на полках радиоприемникам. Такого в Вене еще не случалось. Просто не случалось. Никто не смотрел на других — ответы на наши вопросы были только у радиодикторов.
Когда стал проясняться весь ужас случившегося, сначала я был возмущен явной несправедливостью акции. Беспорядочно стрелять в группу людей в аэропорту? Зачем, ради какой политической цели? А как же политика гуманизма? Или гипотетически присущая человеку способность отличать врага от ребенка с куклой в руках? Или часть мира действительно так обезумела, что не делает различия между ребенком и врагом? Я повторял про себя «ублюдки!», когда последние известия обернулись фильмом ужасов.
Кто-то схватил меня за локоть. Прежде чем я осознал это, Марис испуганным, дрожащим голосом проговорила:
— Там же Николас! Он собирался в Израиль рейсом «Эль-Аль»!
На мгновение я возненавидел ее за эти слова. Мы ненавидим тех, кто вручает нам смертный приговор, сообщает, что все в мире имеет конец.
Переглянувшись, мы выбежали из магазина. Моя машина стояла рядом, и мы, не вымолвив ни слова, заскочили в нее. Всю дорогу в аэропорт оба молчали и лишь вместе слушали громкие сообщения радио. В миле от города Швехат автобан перегородила полиция. Я сказал первому подошедшему, что среди убитых может быть мой брат. Он выразил нам сочувствие и посоветовался со своим начальником, но не смог пропустить нас, так как события в аэропорту еще не закончились.
Прекратив стрельбу, террористы выбежали из здания аэропорта, сели в свою машину и поехали по той же дороге, по которой двигались мы. Они отъехали недалеко. На ходу возникла бешеная перестрелка между ними и полицией, в итоге — опять много крови и смертей. Я видел фотографию: у остановленного «мерседеса» разбито заднее стекло, на дороге лежит один из террористов, штаны в грязи, а рядом стоит молодой полицейский и с улыбочкой смотрит на тело.
Я развернулся и поехал к ближайшей телефонной будке, откуда позвонил моей знакомой Барбаре Уилкинсон, работавшей в отделе новостей «ORF». К счастью, я сразу дозвонился, и она поняла, что мне надо, как только сняла трубку. Нас познакомил Николас несколько лет назад.
— Уокер, Николас убит. Я только что слышала. Его жена ранена, но больше я ничего не знаю. Позвони мне снова через пару часов. Здесь сумасшедший дом. Позвони позже. Извини. Я плачу. Позвони позже.
Теперь я сознаю, что когда начал это повествование рассказом о Николасе и моих отношениях с ним, то употребил настоящее время. Но это лишь потому, что когда я вспоминаю о нем, по многу раз каждый день, то думаю как о живом: его поздние звонки, черные костюмы от Валентино и светлых тонов рубашки, странный, уникальный баланс точности и чрезмерности хорошего человека, неуверенного в себе, но всецело уверенного в своем искусстве. Я любил красоту его души. После Марис он был моим ближайшим другом с тех пор, как я стал взрослым, и, возможно, лучший мой комплимент ему — это думать, что он все еще здесь. Когда он умер, у меня впервые возникло чувство, что жизнь иногда плутует. Возможно, единственной целью наших отношений только и было — счастливо провести вместе тот период нашей жизни. Ожидать или желать большего было глупостью или жадностью.
