Нет, мне это не нравится. Есть слишком много способов рационально объяснить смерть любимого человека. Многие из них хорошо звучат, но ни уодного не хватит силы и убедительности, чтобы вас утешить. Особенно когда видишь, как кто-то курит «его» сигареты, или новый фильм — ты бы о нем поговорил с ним… если бы он был жив.
Незадолго до того, как это случилось, я просматривал поэтический сборник и наткнулся на стихотворение Джона Силкина[55], озаглавленное «Пространство в воздухе». Последняя его часть тронула меня, и я переписал эти несколько строчек, чтобы дать Марис. Ей тоже понравилось, и она положила листок себе на стол.
⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀
Почему я открыл тогда это стихотворение? Почему оно показалось мне «милым», хотя всего лишь говорило о жизни ту холодную правду, которую лучше как можно дольше не пускать в голову? Искусство прекрасно, пока не превращается в реальность или истину. Китс ошибался[56] — прекрасное может быть истиной, но ожившая истина редко оказывается прекрасной.
⠀⠀ ⠀⠀
Ни я, ни Марис не любили Еву Сильвиан. Она была шумной, эгоцентричной, вечно болтающей о себе самой. Ева жила в тени своего мужа, потому что ей нравилось, что ее знают в городе как миссис Николас Сильвиан. Но в то же время она пробивала себе дорогу из этой тени постоянными попытками завладеть разговором и перевести его на истории из своей тусклой жизни. Где-то в глубине души Ева понимала, что самое интересное в ней — это ее муж, но от этого становилась еще крикливее и еще отчаяннее старалась привлечь внимание к своей особе.
В больнице ее было невозможно слушать. После первого визита никому из нас больше не хотелось навещать ее, так как она снова и снова рассказывала об увиденном, о своих чувствах, когда это случилось, о том, что делают с ней врачи… но очень мало о Николасе. И самое страшное — она наконец оказалась в центре внимания и не собиралась ни за что уступать это место.
Но из-за Марис мы навещали Еву каждый день. Марис верила в преемственность: раз эта женщина была женой Николаса, наша обязанность — помогать ей, пока она снова не сможет самостоятельно шагать по жизни. От нас не требовалось быть ее друзьями, надо было лишь на какое-то время продолжить нашу дружбу с человеком, любившим ее.
В своем завещании он изъявил волю быть кремированным, но сначала устроили поминальную службу в его любимом здании в городе — церкви, спроектированной Отто Вагнером[57] на территории Штайнхофа, самого большого в Вене приюта для умалишенных. Так хотел Николас, но я не понимал, это он серьезно или опять шутит. Церковь, типичный образец югендштиля[58], заполнилась народом. Трогало количество скорбящих, отовсюду съехавшихся попрощаться с ним. Ему бы понравился вид этой толпы.
Николас снимал фильмы о русских стариках, соблазнительных шпионках, глупых туристах, заблудившихся по дороге в Венецию. Некоторые из его картин были так себе, другие — великолепны. Но все эти фильмы были сняты с великой любовью к тем, кого он снимал, и это сквозило во всем. Когда мы выходили из церкви, какая-то старушка в суконном пальто с густым оттакрингским акцентом[59] сказала мужчине рядом:
— Николас Сильвиан знал нас. Вот почему я пришла. Он знал, что у меня в холодильнике, вы понимаете?
Мы отвезли Еву на Центральфридхоф[60], где должна была состояться кремация. Это огромное кладбище, и если не знаешь дороги, здесь можно запросто заблудиться. Ева пошла в крематорий, а мы отправились обратно к машине.
— Что ты думаешь о кремации?
— Ничего хорошего. Где-то я читал, что при кремации душа гибнет. Это меня немного пугает. Я бы хотел, чтобы меня похоронили в простом уютном гробу.
Марис остановилась и взглянула на меня.
— В Вене?
— Не знаю. Мне здесь очень нравится, но какая-то частица меня полагает, что нужно быть похороненным в собственной стране. Если существует жизнь после смерти, там бы я лучше понимал местную речь.
Она обняла меня за шею одной рукой, и мы пошли дальше молча. Подойдя к машине, Марис остановилась и сказала, что хочет побродить тут одна, если я не возражаю. А до дому доберется на трамвае. Я понял ее желание, потому что мне самому тоже хотелось остаться одному. Мы договорились встретиться за ужином, и я уехал, бросив на нее короткий взгляд в зеркало заднего вида. Я ехал домой, она рассматривала надгробья, а Ева ждала, пока ее муж уснет в пламени.
Когда я открыл дверь, в квартире звонил телефон. Бросившись к нему, я чуть не наступил на Орландо, который подошел к двери поздороваться. Я сгреб кота в охапку и подошел к телефону вместе с ним.
— Алло?
— Уокер, это Марис. Тебе нужно вернуться сюда. Ты должен кое на что посмотреть. Ты должен. Это невероятно!
— Прямо сейчас? Я только что ввалился. И действительно больше не хочется никуда ехать, Марис.
— Ты когда-нибудь слышал о человеке по имени Мориц Бенедикт?
— Нет.
