Рондуа полностью

Лучшее начиналось, когда буря расходилась не на шутку, и тогда папа шел в гостиную, садился за пианино и начинал играть под дождь и гром. Он играл очень хорошо и знал тысячи разных песен и мелодий классической музыки. С каждым ударом грома он извлекал из пианино какой-нибудь красивый аккорд. Когда дождь и ветер высоко вздымали занавеси, он играл музыку Делиуса^[137], звучавшую, как дождь. Папа говорил, что такое пианино утихомиривает бурю, и мне никогда не надо бояться грозы, под которую он играет.

От грома и молнии мое заячье сердце уходило в пятки, и первые признаки бури всегда раньше всех загоняли меня в комнату с моими комиксами, или книжками-раскрасками, или что там еще занимало меня в это время. Но рано или поздно заходили также мой брат Инграм или мама, и мы все втроем слушали дождь, а папа играл на пианино, и для меня это было как рай. Все мы чувствовали себя в безопасности, защищенными, в уюте среди бури, окруженные желтым светом и папиной музыкой. Это были самые лучшие моменты того лета.

⠀⠀ ⠀⠀

— Ты надолго уедешь?

— Думаю, всего дня на три. Как пойдут съемки. Мне сказали — на три дня.

Она с упреком посмотрела на меня.

— А что, если мне понадобится помощь?

— Я прилечу первым же самолетом. Я ведь уезжаю всего лишь в Германию, Марис. Мне заплатят две тысячи долларов за то, что я высоко подниму бутылку шампанского. От такого трудно отказаться.

— Видела я эту рекламу шампанского. Толпы красоток с глубокими декольте.

— Ты серьезно или просто ворчишь?

— Ворчу. Сама знаю, что ты должен ехать. Эта больница стоит недешево.

— Об этом не беспокойся. Ты знаешь, что за фильм мы получили кучу денег.

— Когда кто-то ложится в больницу, куча денег заканчивается через час. Я не хочу, чтобы ты уезжал, потому что мне будет тебя не хватать. Никаких других причин. Даже если тебя нет здесь, но я знаю, что ты в городе, мне легче. Это по-детски?

— Мне это нравится. И ты тоже, за то, что так чувствуешь. Послушай, хотел тебя спросить еще кое о чем: ты с семьей когда-нибудь проводила лето на озере Маджоре в Италии, когда была маленькой?

Она кивнула.

— Да, неподалеку от городка, который назывался Лавено.

— Что-нибудь помнишь из тех дней?

— Довольно много. А что?

— Помнишь «Синдбада»?

— «Синдбада»? Нет. А почему ты спрашиваешь?

— Прошлой ночью мне приснился сон про тебя. Мне приснилось, что я — это ты, и мы живем в том доме в Италии.

— Ты был мной?

— Я был тобой, и сидел в большой желтой комнате, где все собирались во время ночной грозы. А твой отец играл на пианино, чтобы утихомирить дождь.

Она резко выпрямилась на кровати.

— Верно! Ой, Уокер, а я совсем забыла. Просто мистика! Расскажи мне все сейчас же. Во всех подробностях.

Когда я закончил, ее щеки горели и на лице светилась широчайшая улыбка из всех, что я видел в эти дни.

— Это так… У меня просто мурашки по коже. «Синдбад»! Как ты мог узнать про «Синдбада»? А знаешь, почему я прозвала его так? Потому что иногда я воображала, что это мой парусник и я отправляюсь навстречу приключениям. Проплываю мимо острова сирен. Я просто затыкала уши и думала, что нужна уйма воску, чтобы не слышать их голосов. В то время моим любимым фильмом было «Седьмое путешествие Синдбада»^[138]. Ты видел этот фильм? С циклопами и принцессой, которую уменьшил злой волшебник. Я даже помню актера, который его играл. Торин Тетчер.

— Ты говоришь, как Венаск. Он знал, кто исполнял роли в любом фильме.

— Синдбад. Я смотрела этот фильм шесть раз. Когда джина в лампе просили что-то сделать, он кланялся и говорил: «Попытаюсь, мой господин, попытаюсь»… Ты был мной, маленькой девочкой в Лавено. Уокер, это должно означать что-то хорошее. Может быть, поворотный момент. Все другие твои сны были такие странные и тревожные. А в этом только детство и волшебство.

— Твое детство. Это прокол.

— Нет, это красота! Разве не было бы здорово, если бы это случалось с нами всегда? Если бы ты видел мои сны, а я — твои? Мы бы так хорошо узнали друг друга, что могли бы стать…

— Однояйцевыми близнецами.

— Ха-ха. Не смешно.

— Как ты себя чувствуешь сегодня?