Я стоял у огромных, резных с изображением змей, врат храма. Внутри пахло ладаном, воском и… старыми костями. Мой наряд — черный бархат, расшитый серебряными змеями, с высоким воротником, душившим шею, — казался мне доспехами перед казнью. Перстень Рода жгло палец, как каленое железо. В ушах все еще стоял гулкий голос Аспида, прокравшийся в сознание на рассвете:
Но не только Аспид терзал нервы. Они были здесь. Весь город, казалось, вымер, чтобы пялиться. И особенно — женщины. Их глаза, горячие, голодные, скользили не только по мне, Альфе, но и по моим "придворным" — Григорию, Марку, Степану, Артему, облаченным в богатые, но нелепые на их солдатских и крестьянских телах, одежды, купленные на "торгах". Но главный объект вожделения — мужчины из свиты князя Вишнева. Хабаровские "богатыри" в своих светлых, отполированных доспехах с вишневыми гербами. Они стояли отдельным строем, надменные, грубоватые, и нагло оглядывали аспидовских девок, словно на рынке рабынь.
А девки… Боже. Они не скрывали. Взгляды — откровенные, как плевок. Улыбки — хищные. Шепотки, перешептывания, призывные взмахи платочками в сторону хабаровцев. Казалось, воздух трещал от напряжения нерастраченной похоти. Эти мужи были
И вот, в центре этого безумия, у импровизированного алтаря, сложенного из черного камня и костей давно побежденных чудовищ, стоял Степан. Мой бывший товарищ по Жатве, согбенный крестьянин, религиозный фанатик. Теперь он был облачен в ризы, которые явно стоили больше, чем его родная деревня. Парча цвета запекшейся крови, золотое шитье, изображающее все тех же змей, но в благословляющих позах. На голове — тяжелая митра, сползающая на лоб. Он держал в дрожащих руках древний фолиант с железными застежками, его лицо было мертвенно-бледным, губы беззвучно шевелились в молитве или в паническом бормотании. Он выглядел не священником, а перепуганным мальчишкой, наряженным в папины одежды перед расстрелом. Его глаза, полные священного ужаса, метались по храму, цепляясь за лица сестер, за князя Вишнева, восседавшего на почетном месте с жирной ухмылкой, за толпу похотливых девок. Он ловил мой взгляд — и в его глазах читался немой вопрос:
А я… я переживал не о Степане. Свадьба была лишь ширмой. Фарсом. Я думал о Вишневе. О его наглых взглядах на Амалию за утренним приемом. О его словах о "крепких наследниках". О том, как его свита уже вовсю флиртовала с нашими стражницами, а те… те не сопротивлялись. Я думал о том, что после всего этого — после клятв, пира, танцев — нам с Виолеттой предстоит самое страшное. Поездка в Первый Город. К Эриде. За "благословением".
Мурашки, ледяные и противные, побежали по спине. Не просто страх. Предчувствие. Как будто гигантская, слепая тень с каменным гробом за спиной уже нависла над этим проклятым храмом, над всей этой кровавой свадьбой. "Теща". Страж склепа. Та, чей голос резал мозг:
Рядом послышался шелест тяжелого шелка. Виолетта. Она подошла, ее рука легла на мою руку. Она была ослепительна в платье, сотканном, казалось, из ночи и звезд, с вплетенными серебряными нитями-змейками. Ее зеленые глаза сияли фанатичной любовью и нетерпением.
— Ты готов, мой Альфа? — прошептала она, ее губы дрожали. — Скоро… скоро мы будем едины! Навсегда! И потом… к маме. Она нас благословит, я знаю!
Ее слова о "маме" вбили в меня новый ледяной гвоздь. Я посмотрел на ее сияющее лицо, на безумие веры в этом взгляде. На Степана, который чуть не уронил фолиант. На Вишнева, который что-то шептал своему капитану, кивая в сторону Аманды, сидевшей с кислой миной. На охотниц Кассандры, которые уже облизывались на хабаровских "богатырей".
Музыка зазвучала — не нежная, а зловещая, медленная, как похоронный марш, с мотивом змеиного шипения. Трубы прорезали гул колоколов. Двери храма распахнулись шире.
— Пора, — хрипло сказал я, чувствуя, как Перстень впивается в плоть, а холодный ужас перед грядущим визитом к Эриде сковывает душу. Я шагнул вперед, навстречу алтарю, навстречу Виолетте, навстречу своей судьбе в этом змеином гнезде. Цирк Аспида начинал главное представление. И клоуна уже готовили к закланию.
