— Ох… — сказала она тихо, но так, что стало страшнее, чем от выстрелов. Ее пальцы сжались в кулаки. Зеленые глаза загорелись холодным огнем. — Значит… так. Моя тихоня-сестричка… осмелилась… на моего Наследника?! С револьверами?! В латексе?! И стреляет в мои двери?! ОХ… ЭТО ЖЕ НАЧАЛО ВОЙНЫ!
Она рванулась к стене, где висел ее изящный, но смертоносный шпажный комплект. Я просто сполз по двери на пол, закрыл лицо руками и тихо застонал.
Утро только началось. А мне уже хотелось обратно в тот кошмар со шприцем. Он казался таким… безмятежным по сравнению с реальностью, где тихие библиотекарши превращаются в косых фурий в латексе, вооруженных змеиными револьверами и знающих три языка исключительно для того, чтобы орать на них смертельные угрозы. И где единственное спасение — это разъяренная Виолетта, готовая устроить сестринскую разборку из-за "ее Наследника".
Главный вопрос витал в воздухе, перемешанный с пороховой гарью:
Леденящий холод каменных стен коридора казался раем по сравнению с тем, что творилось внутри меня. Виолетта тащила меня за руку, как провинившегося щенка, и ее монолог лился сплошным, шипящим потоком, не требующим ответа. Ее голос, обычно то визгливый, то томный, сейчас звенел сталью и… страхом.
— …и я просто не могу поверить, Лексюша! Не-мо-гу! — она выкрикивала слова, резко поворачивая голову ко мне, ее изумрудные глаза горели не праведным гневом, а панической яростью. — Одна минута! ОДНА МИНУТА без меня! И что?! Встреча с ЭЛИРОЙ?! С ЭЛИРОЙ, Карл! Которая книжки читает! Которая паука боится! Которая на людях-то говорит тише мышиного писка! И ты умудрился довести ее до… до ТАКОГО?! До латекса?! До револьверов?! До НЕМЕЦКОГО?! — Она почти завизжала на последнем слове. — Я даже представить не могу, что ты ей такого сказал или сделал! Хотя… — ее взгляд стал подозрительным, как у сыщика, — …ты ведь не пытался ее… там… в углу? Прижать? Поцеловать? Силой взять? Говори правду! Я почувствую ложь!
— Ви! — попытался я вставить слово, чувствуя, как жар стыда и возмущения горит на щеках. — Я всего лишь…
— МОЛЧАТЬ! — она резко остановилась, вцепившись мне в плечи так, что пальцы впились в мышцы сквозь ткань. Ее лицо было близко, дыхание горячее. — Я не закончила! Ты — МОЙ Наследник! МОЯ ответственность! МОЯ… собственность! — Она выдохнула, чуть сбавив тон, но напряжение не спало. — Ты понял, что могло случиться? Что если бы она не была косой? Одна пуля! ОДНА! И все! Игра Аспида закончена! Ты — труп! А я… я… — ее голос вдруг дрогнул, в глазах блеснули неподдельные, жемчужные слезинки. — …я остаюсь одна! Опять! С моим проклятым статусом, с моими безумными сестрами, с Папой, который только и ждет зрелищ! И без тебя! БЕЗ ТЕБЯ, Лексюша!
Она прижалась лбом к моей груди, ее плечи слегка дрожали. Этот внезапный переход от ярости к уязвимости был оглушителен.
— Ты больше ни шага без меня! — прошептала она, уже тише, но с железной решимостью. — Ни в библиотеку! Ни в сад! Ни даже в сортир, если там может быть хоть одна из них! Я буду ходить за тобой как тень! Как цепной пес! Понял? Пока я не буду уверена, что они все поняли — трогать тебя СМЕРТЕЛЬНО опасно для их здоровья! А Элиру… — она подняла голову, и в глазах снова мелькнул холодный огонь Командора, — …я с ней поговорю. Отдельно. Очень убедительно.
Мы стояли перед массивной, покрытой инеем дверью, ведущей куда-то вниз, в подземелья замка. От нее веяло сыростью и чем-то… антисептически-горьким. Амалия ждала за ней. Виолетта вздохнула, ее пальцы разжали хватку на моих плечах, скользнули к шее, к затылку.
— Иди, — прошептала она, и в голосе снова зазвучала та самая смесь страха и фанатичной преданности. — Амалия… она знает, что делает. Ради рода. Ради тебя. Ради нас. — Она потянула меня вниз, ее губы нашли мои — нежно, влажно, но с подтекстом смертельной опасности, как всегда. Поцелуй был долгим, сладким ядом. — Будь сильным, мой Альфа, — она прошептала прямо в губы. — Вернись ко мне. Целым. Я буду ждать. Прямо здесь. И если услышу хоть один твой крик… — ее глаза сузились, — …я сломаю эту дверь и вынесу все на своем пути. Даже Амалию.
Она отступила, ее спина уперлась в холодную стену напротив двери. Она сложила руки на груди, приняв позу часового. Ее взгляд говорил: "Попробуй только не вернуться". Я сглотнул, повернул тяжелую, скрипучую ручку и толкнул дверь.
Холод ударил в лицо первым. Не просто холод — сырая, промозглая мерзость, пропитанная запахами:
Плесени — старой, въевшейся в камни. Хлорки и формалина — резких, химически агрессивных. Чего-то металлического, как ржавчина и… кровь? Старая кровь. И под всем этим — сладковатый, тошнотворный душок гниющей плоти, едва уловимый, но от этого еще противнее.
