Григорий подошел ближе. Его бывалый взгляд все еще был полон сомнений, но в нем появилась тень доверия. Он потер щетинистый подбородок.
— Лекс… — начал он, неловко кашлянув. — Я, конечно, стар. Борода седая. Но… — он замялся, смущенно глянув в сторону, будто вспоминая тот самый опасный «буфер». — Та служанка… ну, с… объемными достоинствами… Можно я… ну… позову ее? На свидание? Так… по-человечески? — Он произнес это с такой серьезностью и робостью, как будто просил разрешения на штурм вражеской крепости.
В комнате повисла тишина. Потом кто-то сдержанно фыркнул. Марк замер с карандашом над блокнотом, записывая: "Первая зафиксированная попытка социальной адаптации кандидата Григория (40+) к новым матриархально-райским условиям. Объект интереса: самка рода Homo Serviens с гипертрофированными молочными железами".
Я посмотрел на Григория — на его морщинистое, но еще сильное лицо, на смущение в глазах ветерана, и широко улыбнулся. Впервые за долгое время — искренне.
— Григорий! — хлопнул я его по плечу. — Это не просто хорошая идея! Это блестящая идея! Первый шаг к мирному сосуществованию! Конечно же! Бери! Иди! Зови! Я только за! Скажи ей… — я понизил голос, делая вид, что делюсь великой тайной, — …что у тебя есть личный резерв "Слез Аспида". Пятидесятилетней выдержки. На двоих.
Григорий сначала остолбенел, потом его лицо расплылось в редкой, чуть смущенной ухмылке. Он кивнул, поправил пояс и с внезапно выпрямившейся спиной направился к двери. По дороге он наступил на солому, которую Степан, уже мысленно примеряя роль мирного батюшки, начал аккуратно сметать в угол.
Комната взорвалась смехом — нервным, снимающим напряжение, но настоящим. Даже самые мрачные из спасенных ухмыльнулись. Артем перестал всхлипывать и с любопытством смотрел на уходящего Григория.
Я стоял посреди этого внезапно ожившего мужского «рая», слушая смех и видя первую искру нормальной жизни в их глазах. Пока что с соломой на полу и сомнительными перспективами у Григория. Но начало положено. Осталось только выбить у Амалии настоящий дом, успокоить Элиру с ее револьверами, не дать Аманде кого-нибудь отравить, подготовить Степана к венчаниям и… провести собственную свадьбу с Виолеттой, которая, наверное, уже примерила сороковое кружевное белье.
Легко. Всего лишь очередной день в змеином раю. Я поймал взгляд Марка, который уже рисовал в блокноте схему "Оптимальное расположение окон в мужском общежитии с учетом инсоляции и вероятности подглядывания служанок". Хотя бы кто-то мыслил практично. Остальное… как-нибудь переживем. Главное — начали смеяться. Это уже победа.
Каменные ступени встретили ладонь ледяным прикосновением сырости. Снизу, словно из другого мира, доносились обрывки смеха и гул оживленных голосов моих людей — мирские заботы, планы на будущее, шепот о служанках… Григорий, небось, уже вовсю высматривает ту самую, с "выдающимися достоинствами". Уголок рта невольно тронула усмешка. Пусть хоть у них всё будет хорошо.
Я поднялся на пару ступеней выше, туда, где коридоры замка дышали светом факелов, и вдруг… в животе что-то кольнуло. Не боль, скорее, странное, щекочущее ощущение, будто сотня муравьев разом пустились в безумный бег под кожей. Замер, нахмурившись, пытаясь понять причину внезапной тревоги. Что за чертовщина? Я же ничего не ел…
Мысль молнией пронзила сознание:
Но мое тело должно было…
Муравьиное шевеление превратилось в горячий, густой поток, растекающийся из живота по всем венам. Не яд. Не боль. Нечто… иное. Огненное. Жаждущее. И ниже пояса… о да, там началось стремительное, неудержимое пробуждение, совершенно не к месту.
— Вам плохо, господин? — знакомый голос, полный заботы и… чего-то еще. Та самая стражница, что провожала меня к помещению. Она стояла на ступеньке ниже, ее чеканное лицо было искренне встревожено. — Вы так побледнели… и… глаза…
Я повернулся к ней. И мой взгляд… он словно зацепился. Не за тревогу в ее глазах. За высокую грудь, подчеркнутую кожаным доспехом. За линию бедра. За пухлые губы, приоткрытые от беспокойства.
