– Затем, чтобы ты дурью не маялся. Чтобы в себя пришел. Не время впадать во всепрощения и старческие сопли. Что заслужит Лисович – пусть суд решает, учтут и наличие детей, и прочее, у нас суд посопливей тебя будет, милосердный. Да, и кстати, самогонный аппарат немалых денег стоит, плюс посуда. Так что не переживай, есть у нее, что конфисковывать. Что молчишь-то?
– Сказать нечего.
– Правильно. Аналогичным образом и с Маргаритой получилось.
Заверин вскинул голову:
– Что?
– А что слышал. Твоя жалость – или что там у тебя, как это называется, – ее и погубила. С твоего молчаливого попустительства беда стряслась.
– Да ты что, белены объелся?
Яковлев, запирая дела в сейф, возразил:
– Я-то как раз в своем уме. А вот тебе пора поумнеть, пока сам не сгинул. Потому что ты гниешь и чуешь, и ощущаешь, что не ты один, и вы друг к другу тянетесь, как больные клетки, образуете опухоль.
– Да в чем ты меня обвиняешь-то?!
– Тебе что, по пунктам разложить? Да вот, навскидочку. Фамилию участкового, который падающую бабу подтолкнул, – не назвал? Водку из-под прилавка покупаешь после семи, за взятки глаза закрываешь на нарушения…
– Это неправда.
– Это правда. И ведь мысль о том, что к пропаже Маргариты могли быть причастны люди, имеющие доступ к служебному транспорту… не хочу и думать, что милиционеры, а ведь придется. Так эта мысль, Олег, не Денискину пришла в голову, это твоя мысль. А почему ты так решил?
– Я не могу тебе сказать, Юра. Клянусь, не могу. Не потому, что покрываю кого, я просто не уверен.
– Не уверен. Что ж, может, и правильно. – Яковлев отошел к своему столу, перелистнул несколько листов настольного календаря. – Так. У тебя послезавтра суд?
– Вроде бы.
– Не вроде бы, а так и есть. Рассматривать будет Малыхина, при секретаре Демидовой. Твоя задача – выйти в процесс и сделать вот что, – капитан сказал, что именно. Лейтенант не сразу понял, а поняв, ужаснулся.
– Васильич, окстись. Да я ж права не имею.
– Имеешь. Статья двадцать третья у-пэ-ка.
– Оснований нет!
– Это как раз не твоя печаль, суд решает. Я что, зря ареста Ивана Демидова добивался? Смысл-то в том, чтобы вывести ее из равновесия, заставить метаться. Ясно, что Иван не убивал, что она не убивала, надо же выявить того, кто убивал.
– Да как я могу?..
– Ухитришься. Олег, ты меня из ущелья вытащил. Теперь я пытаюсь вытащить тебя из ущелья, куда более гибельного, хоть там и не стреляют. Правда, у меня выбора не было, а у тебя есть – остаешься в нем на погибель или все-таки выйдешь. Успокаивайся, ну. А чтобы отвлечься, отправляйся писать рапорты – точно так же, как мальчишку учил, со старанием.
На следующий день мастер производственного участка Демидов Иван Александрович, известный своей покладистостью, да и, без преувеличения, добротой, пребывал в состоянии озверения. ОТК завернул целую партию кирпича по пустотам вследствие плохой утрамбовки. И после краткого, но весьма глубокого расследования выяснилось, что сырье было поставлено и сырое в меру, и пластичное, как положено. Просто кое у кого кривые руки, или, что вернее, эти кое-кто работают спустя рукава.
Кое-кто – это зэки. Не раз и не два Иван Александрович просил направить его на другой участок, где не задействованы сидельцы. Пытался объяснить:
– Я ж собственного сына не могу заставить сесть за уроки сразу после школы, а тут!..
На что ему отвечали вполне резонно, что командовать сознательными гражданами, понимающими радость большого труда, способен каждый дурак. Именно поэтому он, как коммунист, должен быть горд оказанным ему доверием, и нести с честью, и тэ-дэ, и тэ-пэ. Иван и нес, к тому же кое-какая надбавка никогда лишней не будет.
Но доплаты – это одно, а когда целая партия кирпича зарезана, и это в конце квартала, то это уже не отвлеченные рассуждения, а невыполнение плана. То есть премий, прогрессивок не будет, а будут бесконечные заседания, товарищеские обличения, сочувствующие похлопывания по плечам, с рукопожатиями, гулянием суровых желваков. Ну это все знакомо и легко преодолимо. Но что делать с деньгами? За кооператив не плачено два месяца, перед людьми стыдно до чертиков.
Зэкам-то, вставшим на путь исправления и сотрудничества с администрацией, нечего беспокоиться – одеты, сыты, обуты, ставку получают, в хорах поют. А откинутся – тут им и бесплатный проезд в их деревни, на хутора, и одежда с обувью, и харчи в дорогу, и трудоустройство, и да, жилье! Честный человек всю жизнь горбатится, изворачивается, чтобы получить эти чертовы московские метры, а этим вот – жилье.
Демидов глянул в окно конторы – а, помяни чертей, они и появятся. Смотри, как нарочно притащились на десять минут раньше, чтобы не к чему было придраться. Главный их, дорогой Леонид Ильич, в режиме разбирается досконально. Тоже черт еще тот – начнешь ему указывать, а он своим клоповьим тихим голосом шуршит да шуршит, аж в сон клонит.
«Не выкрутится на этот раз. Документы вот они – протоколы, акты, дефектные карты. Сейчас по-иному поговорим, если по-доброму не понимает».
И Демидов позвал через громкоговоритель:
– Леонид Ильич, зайдите.
