— Тупой, что ли? Горит что-то.
По мере приближения к Немногопотерпетьевску пульс мой учащался. Сердце бешено колотилось в груди. Меня начинала захлёстывать паника. Что происходит? Город горел в нескольких местах. Всюду слышался треск, крики, женские визги.
Из переулка выскочил оборванный казак в одном сапоге и побежал по улице. Через несколько секунд из того же проулка высыпали с десяток оборванцев с ножами и дубинами в руках и погнались вслед за улепётывающим казаком. Погоня была недолгой — один из преследователей метнул дубину под ноги казаку, и тот плашмя брякнулся в дорожную пыль. Оборванцы с визгом и гиканьем налетели на бедолагу и начали колошматить его кто во что горазд.
И тут мне стало страшно, как не было страшно никогда в жизни. Ужас парализовал меня.
— Бабай, ты это видишь? Что это, Бабай?
— Скрепцы казака зарезали. Хотя какие они после этого скрепцы — они уже людоеды.
— Бабай, нас тоже сейчас убьют? Я не могу бегать, Бабай.
— Да кому ты нахер нужен, убивать тебя. Стой здесь, у тележки. Пойду узнаю, чего тут творится.
Я судорожно, до белых пальцев, вцепился в труповоз и не отводил глаз от расправы. Тело казака довольно быстро превратилось в месиво. Один из людоедов сдёрнул с трупа сапог, сел, снял с ноги один лапоть и обул трофей.
Бабай вразвалочку подошёл к взбесившимся людоедам и о чём-то долго с ними разговаривал. Людоеды махали руками, куда-то показывали, что-то объясняли Бабаю.
Сука, да он бессмертный, вообще, походу, ничего не боится!
— Что случилось? — спросил я, когда Бабай вернулся. — Это майдан? Как у хохлов?
— Если бы майдан, если бы… Сикелёв утром по радио объявил, что ночью, без объявления войны, на Москву напала Киргизско-Таджикская Орда. Кремль стоически сопротивлялся 7 минут, но пал под натиском врагов. Часть народных избранников успели эвакуироваться в загнивающую Европу, часть не успела — и ордынцы расправились с ними. Вождь, как истинный лидер, не бросил своё государство на растерзание захватчикам, отказался от эвакуации и спрятался в тумбочке. Ордынцы вождя нашли и голову ему отрезали, прям на Красной площади — пизда твоей стабильности, скрепец. Сикелёв сказал, что это его последний эфир, и призвал скрепцов вооружаться и собираться в народные ополчения.
Мир во мне перевернулся, и я как оглушённый стоял, выпучив глаза.
— Губернатор сказал не волноваться, а мэр и атаман Немногопотерпетьевска приказали всем вернуться к работе — типа хуйня это всё, новая таджикско-киргизская власть будет ничем не хуже старой. А поп вырезал из фанеры полумесяц, скинул с церкви крест и полумесяц туда закорячил. В общем, взбунтовались скрепцы, казаки начали их нагайками бить — а скрепцам больно, ещё и Сикелёв не сказал, что нужно терпеть. Вот они и убили казаков, и мэра, и атамана — в общем, всех убили. Хули замер, пошли уже…
— Куда пошли, Бабай?
— Пошли тело похороним по-человечески. Мухопитомник всё равно сгорел.
Это состояние шоковым называют — я, как во сне, шёл, куда направлял Бабай. Копал палкой яму, помогал скинуть труп, потом закапывал руками. Новости не умещались в голове.
Вечером, сидя у костра, я наконец начал формулировать мысли:
— Бабай! И чего делать теперь? Как дальше-то жить? Вождь 30 лет держал страну в железном кулаке, оберегал её, защищал. Мы же пропадём все!!! Завтра же солдаты НАТО вторгнутся! И Великий забор на границе их не удержит…
— Слишком хорошо о себе думаешь, скрепец. Ты даром не сдался солдатам НАТО вместе со своей богоизбранностью, духовностью и традициями. У тебя же нет ничего, кроме геморроя, вшей и глистов. И даже не надейся, что придёт солдат НАТО, и что-то за тебя сделает. Ты, скрепец, сам в говно залез — сам и вылазь.
— Не понимаю тебя Бабай. Я тебе одно, а ты мне совсем другое, на каком-то своём бабайском языке. Скажи по-русски — что делать-то теперь?
— Делай то, что ты умеешь делать лучше всего.
— Это что?
— Ничего.
— Ничего не делать?
— Да, как ты любишь. Ничего не делай для начала. Потом потерпи, потом опять ничего не делай. Авось, само всё образуется.
— Ну тебя, Бабай. Сам-то чего делать будешь?
— Пока не решил, но мысли кое-какие имеются.
Костёр потрескивал, иногда стреляя угольками. Снопы искр взмывали над пламенем и, прогорая за доли секунды, растворялись в вечности.
— Бабай, а как ты думаешь, вождю в жопу напихают камней, когда на мухопитомник его повезут?
— Вряд ли.
— Почему?
— Скорее всего, ему очко до самых ушей порвали.
Немногопотерпетьевск горел всю ночь. Взбунтовавшиеся скрепцы подожгли мэрию, мухопитомник, казачью заставу и бараки власть имущих. Естественно, огонь перекинулся и на скрепецкие хибары. Пожары красными бликами отражались в низко плывущих облаках. Гул из сливающихся отдалённых криков и визгов всю ночь доносился со стороны города.
Я, хоть и порядочно устал за прошедший день, всё же несколько раз за ночь просыпался и с ужасом вглядывался в зарево. Думать о будущем было страшно. Как жить теперь? Что будет дальше? Эх, бояры бы или стеклоочистителя какого… Этот райский нектар моментально исцеляет душу и наливает мышцы божественной силой.
