Россия и Запад полностью

16 апреля 1866 г. Петербург

Петерб<ург>. 16 апреля 1866

Пишу к вам несколько строк, друг мой Ал<ександр> Иваныч. – Третьего дня известились мы по телеграфу из Парижа, что в послед<нем> заседании Конференции мы одержали верх над Францией à la suite d’une discussion bien irritante. Иностр<анный> принц устр<анен> – и разъединение Княжеств делается теперь более чем вероятным. Это личное торжество для Горчак<ова>.

Вчера вечером был я у Муравьевых. – На каждом шагу препятствия. Трепов до сей поры еще не назначен – потому только, что не приискали еще места для Анненкова, а между тем каждая минута дорога. Князь Суворов срамит князя Долгорукова за его малодушие и выставляет в пример и укор ему свое собственное самоотвержение. Состав полиции до того ненадежен, что государь предоставил Муравьеву заменять полицейских нижними чинами гвардии при содействии в<еликого> кн<язя> Ник<олая> Ник<олаевича>, который, как мне известно, выказывает много усердия. – С другой стороны, в администр<ативной> сфере недоброжелательство к Мур<авьеву> – общее, без различия партий и мнений. Всем колет глаза его исключительное положение. Граф П. Шувалов уже о сю пору говорит о привычке Муравьева превращать муху в слона ради своей популярности. Стремление же этих господ с самого начала было – убедить самих себя и публику, что все дело – отдельный факт студента-мономана. Муравьев же утверждает, что уже теперь он имеет в руках доказательства существования обширного заговора, нити которого идут за границу, – но до сих пор польский элемент еще не выказался, хотя он и чувствуется во всем. – Положение страшно трудное. Главная трудность в том, как и где провести черту между словом и делом – между стихийною силою мысли и мнения и уже зародившимся положительным политическим фактом – и в особенности избегнуть поползновения – за неимением факта – обратить полицейские репрессивные меры противу неуловимой стихии мысли. Вот где опасность – попасть опять нечаянно в колею николаевских реакций. Насильственным подавлением мысли – даже и в области нигилистических учений – мы только раздражим и усилим зло – пошлая, избитая истина и, однако, вечно устраняемая в применении. – Если чье влияние может предупредить эту беду, так это, конечно, «М<осковские> ведомости» – они побороли Головнина, большая заслуга. Это было растление мысли – но и гнет мысли оказался бы столько же пагуб<ен>.

Ф. Тчв

Аксакову И. С., 19 апреля 1866

И. С. АКСАКОВУ 19 апреля 1866 г. Петербург

Петербург. 19 апреля 1866

Друг мой, Иван Сергеич. Много утешили вы меня письмом вашим. Я получил его как нельзя более кстати, т. е. в ту самую минуту, когда всего более мне хотелось вашего слова – когда все слышнее и слышнее становилось для меня и для многих молчание «Дня» в этом общем говоре и гаме… Да, вы правы, правы почти во всем… Лучшее доказательство, в какой мы лжи постоянно живем, это то чувство какого-то испуга при виде нашей собственной действительности, проявляющейся нам каждый раз как какое-то привидение… Так и теперь. Вдруг словно гора зашевелится и пойдет… Эта гора – народ русский… И куда тогда деваются все наши теории и соображения? Что, напр<имер>, значат теперь все наши конституционные попытки в применении к живой действительности? Как убедить народ русский, чтобы он согласился дать себя опутать, в лице своего единственно законного представителя – царя, этою ухищренною паутиною, т. е. обрек себя на умышленную неподвижность, чтобы при каждом живом движении невольно и нечаянно не порвать на себе всей этой ухищренности? – Где место, при настоящем взаимнодействии этих двух величин, конституционным затеям?.. Уж одна эта очевидная невозможность должна бы указать, что наше искомое не там, где его ищут… Что оно внутри, а не извне – дело организма, а не механизма… Так что, в конце концов, вот какою формулою можно пока определить закон нашего будущего развития, нашей единственно возможной конституции – чем народнее самодержавие, тем самодержавнее народ.