Но, предоставив будущее будущему, вот что воочию совершается в настоящем… Пистолетным выстрелом 4-го апреля проживающий между нами нигилизм заявил себя официально – и все переполошились – что это такое? откуда и почему?.. Призывается Головнин, и объявляется ему, между прочим, что так как общественное мнение страшно против него раздражено, то ему оставаться министром не следует… А что же, наконец, довело до этого сознания?.. А вот что: при допросах некоторые из этих милых личностей не обинуясь объявили, что их цель была захватить в свои руки народные школы и в них, для блага будущих поколений, разрабатывать на досуге эти два положения: несуществование Бога и незаконность всякой власти… Конечно, этот план воспитания не был одобрен бывшим министром н<ародного> просвещения, но верно и то, что он бы ему не противудействовал, – да и чем противудействовать? Вот вследствие чего возникла новая комбинация – соединением в одном лице, гр. Толстого, этих двух элементов, духовного и светского… Но на каких условиях и во имя какого принципа будет заключен этот союз? – That is the question [19]. Будет ли наконец сознано, вполне сознано, что духовенство без Духа есть именно та обуявшая соль, которою солить нельзя и не следует… Вообще, я предвижу кучу недоразумений… И я, напр<имер>, радуюсь назначению Муравьева, который, как специалист, лучше и скорее других обличит корень зла, – но вырывать этот корень – на это требуются другие силы, – а где они, эти силы? А если, за неимением их, т. е. за неумением ими пользоваться, мы будем применять к делу те, которые нам сподручны, то этим мы дела далеко не поправим… Иногда, конечно, необходимо по рукам и по ногам связать сумасшедшего, но это одно сумасшествия еще не вылечивает…
Теперь происходит здесь какое-то прекуриозное перемещение. Вдруг самые высокопоставленные люди, т. е. самые приближенные к началу власти, оказываются несостоятельными, неправительственными, и пресса, эта анархическая пресса, во имя самых животрепещущих интересов общества, трактует этих облеченных властию консерваторов как глупых, опрометчивых мальчишек… Больнее всех досталось великолепному Князю Слова, по выражению печати, – Валуеву. – Он, этот Prince de la Parole [20], двукратно вышколенный «Московскими ведомостями», решительно пикнуть не смеет, – потому, при малейшей его резвости, Катков, как няня ребенку, тотчас же грозит ему, что она уйдет от него, – чего он страх боится. – Один князь Италийский еще не сдается и, в сознании своей государственной мудрости и гражданского мужества, не перестает стыдить и срамить малодушие Долгорукова, сознавшего наконец свою несостоятельность. – Не так Суворов – он и теперь еще, в двух шагах от государя, продолжает еще своим громозвучным голосом величать Муравьева зверем и животным. – Но на этот раз довольно. Продолжение впредь. Обнимаю от души вас и жену вашу. Господь с вами.
Георгиевскому А. И., 7 мая 1866
А. И. ГЕОРГИЕВСКОМУ 7 мая 1866 г. Петербург
Петербург. 7 мая
Вот вам bulletin [21] настоящей минуты. Завтра в «J de St-Pétersb» вы прочтете заявление наше, вызванное заграничною печатью, – касательно положения нашего ввиду предстоящих событий. Решительное безучастие – до той поры, пока нарушение русского интереса где бы то ни было не вызовет нашего вмешательства. – Словом сказать, та же liberté d’action [22], что у французов, но с большею честностью и с меньшею определенностью.
По несчастью, здесь, вопреки здравому смыслу, слишком много хлопочут о конгрессе, из побуждений более личных и довольно пустых, чем разумно политических. Натурально, выговорили предварительно не только польский вопрос, как вопрос внутренний, но и вопрос о присоединении Дун<айских> княжеств к Австрии. В случае же буде окажется необходимым дать ей какое-либо территориальное вознаграждение, здесь смутно бродит мысль о наделении ее Босниею – с тем, чтобы прикрепить ее к Адриатике, где она все-таки не развяжется с Италиею, и через это еще решительнее отвлечь от Черного моря. – Все это как-то затейливо-нелепо и к несчастью обличает коренную ошибку в понимании исторических судеб России, для совершения которых необходимо разложение Австрии. Вот что бы самые ограниченные умы инстинктивно поняли в Киеве и чего даже умные ведь не поймут в Петербурге. Но сила вещей за нас, и она будет умнее нас.
