В 1920-е годы хозяйство страны в условиях НЭПа стало быстро восстанавливаться, уровень жизни населения уверенно пошел в гору. Казалось, революция дает свои плоды и счастливая, обеспеченная жизнь для народа где-то уже не за горами. И планы «кремлевского мечтателя» вот-вот станут реальностью. Отсюда и наши имена как сокращения от Владимир Ильич Ленин: мое – Владилен и сестры – Вилена. Сестра родилась в год смерти Ильича, я – 2 года спустя. В эти годы родители словно с ума посходили, изобретая для своих детишек самые необычные имена. Подчас именем становился политический лозунг, в другом случае – название природного явления: одного моего одноклассника звали Будимир, другого – Зоря, а его сестру – Стихия.
Но чтобы не усложнять нам жизнь, меня звали Володя, а сестру Лена.
Но, естественно, иногда приходилось использовать и наши настоящие имена. Однако, это часто оказывалось слишком сложным и порождало множество недоразумений. Невнимательные чиновники в моих документах часто писали Владимир вместо Владилен. И получалось, что один и тот же человек в разных документах имеет схожие, но все же различные имена. Внимательные же чиновники, обнаружив такое разночтение, бывали в недоумении и обвиняли меня в использовании чужих документов. Из-за этой путаницы после окончания семиклассного образования в 1941 году мне не удалось поступить в техникум. В приемной комиссии решили, что я им представил документы двух различных лиц – свое свидетельство о рождении на имя Владилен и свидетельство об окончании семилетки своего «брата» на имя Владимир, хотя такового у меня не было, и с негодованием выставили меня за дверь, угрожая обратиться в милицию.
И много позже мое имя воспринималось нередко с трудом и порождало немало путаницы. Однажды пришла поздравительная открытка от монгольской аспирантки на мою фамилию, но на имя «Всевладин Соломонович». Контуры моего имени аспирантка уловила правильно (на «В» начинается, на «и» кончается), и в какой-то мере уловила даже смысл имени, если таковой у него имеется. Владимир – это владеющий миром, а придуманное ею «Всевладин» почти то же самое – владеющий всем на свете. Пристегнутый сюда Соломонович можно было бы объяснить тем, что Сергеевич тоже начинается на «С» и кончается на «ч». К тому же, в то время я работал на одной кафедре вместе с выдающимся советским экономистом Соломоном Львовичем Выгодским. Может быть, и это обстоятельство повлияло на трактовку моего отчества аспиранткой?
В другой раз пришло поздравление с днем рождения – теперь уже от молдавского аспиранта – начинавшееся с обращения: «Ванелин Сергеевич!». С отчеством тут все было в порядке, а с именем – явный перебор, с каким-то ароматным подтекстом, хотя начало моего имени и его конец и здесь были изображены правильно. Видимо, и отправитель чувствовал, что он написал что-то не то. И он решил внести уточнение. Через месяц от него пришло новое письмо, теперь уже на имя «Ванилина Сергеевича». Но, как говорится, хрен редьки не слаще.
Отцу не приходилось сталкиваться с такого рода недоразумениями. Его звали Сергей Павлович. По семейной легенде фамилия нашего дальнего предка была Шведский. Но носить ее на Руси, еще помнящей схватки со шведами, было несподручно. Поэтому при крещении одному из его потомков была дана фамилия Афанасьев, по имени святого, приходившегося как раз на день крещения этого потомка.
В сознательную жизнь мы с сестрой фактически входили без благотворного влияния семьи. Мама наша погибла страшной смертью – фактически сгорела заживо, когда мне еще не стукнуло и шести, а сестре восьми лет.
В 1930-е годы в стране с товарами было плохо. Не хватало и керосина. Вместо него стали продавать импортный газолин. Населению не были известны многие его свойства. Между тем, это легко воспламеняющееся горючее, что-то вроде бензина. На кухне при взрыве керосинки маму облило полыхающим газолином. Начавшийся на кухне пожар ей удалось загасить. Дети и квартира были спасены. Но страшно дорогой ценой – ценой ее собственной жизни. Горящим факелом мама выбежала на улицу. Но март 1932 года был бесснежным. Огонь попытался погасить водитель проезжавшей мимо автомашины, набросивший на нее шубу. Но было уже поздно. Слишком велики были ожоги. Врачи не смогли спасти ее жизнь. А было ей всего 27 лет. Так не стало моей мамы Анны Ильиничны Кабановой.
Папа начал пить и временами по-чёрному. К тому же через пару месяцев после гибели мамы случилась новая беда – отца сбили автомашины. Первая машина с бандитами, на бешенной скорости пытавшаяся уйти от погони, сбила его на трамвайной остановке на Садовом кольце и проехалась по его ногам; вторая – теперь уже с милицией – не стала объезжать сбитого человека и также проутюжила его ноги. Колеса третьей машины остановились прямо у его головы. Ею, по счастью, оказалась карета «Скорой помощи», которая и доставила его в Институт Склифосовского. В этом институте работали самые настоящие волшебники. Отец не только остался жив, но ходил без костылей и трости.
