С этими мыслями я отправился на стройку, благо она была совсем недалеко от нашего дома. Стройка выглядела вполне благополучно. Цепочка рабочих, протянувшаяся от грузовика с кирпичами до котлована, сноровисто передавала из рук в руки кирпичи, которые аккуратно укладывались в своего рода широченный кирпичный колодец. Когда все четыре стенки этого колодца поднялись примерно на метр от земли, к «колодцу» задом подъехал самосвал и ссыпал в него оставшиеся кирпичи. Значительная часть кирпичей при этом разбивалась. Сверху кирпичный бой был аккуратно прикрыт слоем цельных кирпичей. Разгрузка прошла быстро. Достигнута высокая производительность. Кирпичи «аккуратно» уложены. Грузчики получат причитающую им повышенную заработную плату. Но фактически при разгрузке множество кирпичей было уничтожено.
Новым отношением к труду здесь и не пахло. Пахло ли старым? Не знаю.
Много позже мне стало понятно, что в одночасье и само по себе новое отношение к труду возникнуть не может. Оно должно быть воспитано самой жизнью, каждодневно демонстрирующей тесную зависимость благосостояния работника от количества и качества его труда. А для такого воспитания необходимы значительные ресурсы и длительное время, которых тогда у советского общества не было.
Другой раз, заглянув в мой учебник, отец наткнулся на рисунок, изображающий декабристов на каторге, катающих тяжелые тачки по деревянным настилам.
– Это у нас в Серебряном Бору, – бросил он мне.
– Не может быть! – растерялся я.
– Еще как может! Поезжай, посмотри в щелку забора. Настоящий каторжный труд рядом с нами, за забором!
Я был слишком мал, чтобы одному поехать так далеко от дома, а взрослые почему-то не горели желанием направиться в Серебряный бор, чтобы уточнить, есть ли там каторжный труд или нет.
– Ну, это нормально, – взялся разъяснять ситуацию Габрус, исполинского роста латыш, с руками молотобойца, которого я как-то встретил недалеко от нашего дома. Бывший сослуживец отца времен гражданской войны, он работал мастером на текстильной фабрике «Красная роза», расположенной напротив нашего дома. Габрус говорил медленно, с сильным акцентом:
– В тюрьме вор должен не сидеть, а работать. Осужденные судом провинились перед народом, нанесли ему ущерб и сейчас возвращают свой долг. Есть там и паразиты, которые не хотят работать и стремятся жить за чужой счет. К примеру, взрослый внук не работает и пьет водку на пенсию бабушки, отнимая у старушки последнюю копейку. Ему самое место поработать в Серебряном бору и перевоспитаться.
Занимали детскую голову и проблемы имущественного неравенства. Поразительно, что пути их решения в этой голове намечались точно такие же, как и в головах мелкобуржуазных реформаторов типа Жозефа Прудона. Причина имущественного неравенства виделась в самом факте существования денег. А раз так, отмените деньги, и неравенство само собой исчезнет. Вот так просто, по-детски немудрено!
Искал выход из положения и отец. Дети беспризорные, дома беспорядок, рассуждал он, нужно снова жениться. И вскоре женой его стала родная сестра мамы – Дина Ильинична. Просто мачехой она пробыла недолго. Всего через год после гибели мамы у нее родилась дочь Галя, а чуть позже – еще дочь – Оля и затем сын – Юра. И уже после войны появилась на свет третья дочь Наташа. Но первое время тетя Дина уделяла нам с Леной большое внимание.
– Мальчики не плачут, – назидательно заявила мне однажды тетя Дина, когда я как-то разревелся, как это обычно бывает с капризничающими малышами. – Вот посмотри, ни один мальчик не плачет.
Я посмотрел: на сквере, где мы с ней гуляли, действительно никто не плакал. Ни мальчики, ни даже девочки. Все занимались своими делами. Кто играл в мяч, кто катил обруч, кто читал книжку. И я навсегда перестал хныкать.
Действенность «объяснительного» подхода я испытал на себе в раннем детстве. Как-то раз, когда в трамвае я принялся жевать булку, моя мачеха – тетя Дина бросила как бы, между прочим:
– В трамвае не едят!
– Почему? – поинтересовался я с некоторым удивлением. Булка есть, зубы есть, да и времени навалом. Почему бы не пожевать?
– Кругом грязь! – коротко пояснила она. Для меня этого было достаточно, чтобы на всю жизнь заречься от того, чтобы есть или пить в городском транспорте.
Она не кричала, не запрещала. Она объясняла.
Как-то она взяла меня с собой на рынок, находящийся тогда посередине Смоленской площади. Чтобы до него добраться, нам нужно было перейти проезжую часть Садового кольца, по которой двигались редкие автомашины. Только мы сделали шаг с тротуара, как я вырвался от нее и побежал между движущимися машинами к рынку. Когда мы встретились у рынка, она сказала:
– Володя! Ты поступил очень нехорошо!
Я приготовился выслушать скучную и давно мне известную проповедь о том, что нужно слушаться старших, что глупо подвергать свою жизнь такой страшной опасности, перебегая улицу перед движущимися машинами и т. п. Но она сказала к моему удивлению совсем другое:
