Мы одинаково реагировали на вторжение в Чехословакию, на изгнание профессора Мирослава Дрозды и его ассистентов из Карлова университета. В последний раз мы встречались с профессором на конференции в Оломоуце (а может прямо перед ней?), когда советские офицеры гуляли по городу со свертками, а участники конференции плакали по ночам… Нам было стыдно, что мы из Польши, из страны, участвующей во вторжении. Борису Федоровичу тоже было стыдно[225]. Все спрашивали, как все происходило в Польше, и что, на наш взгляд, их ждет. А их ждали массовые увольнения – потом годами они работали кочегарами в котельных, в лучшем случае низкооплачиваемыми чиновниками, теряя драгоценное время, которое уже не удалось наверстать после Бархатной революции. Мы все время переписывались, знали, что Дрозда уехал читать лекции в Югославии, и что еще незадолго до смерти выиграл конкурс на должность профессора Венского университета. И вскоре мы получили известие о его смерти на открытке с черной каймой…
Борис Федорович написал некролог, напечатанный в тартуском журнале «Альма Матер». В нем он выразил восхищение талантом и гражданским мужеством чешского русиста:
«Дорогой пан Мирослав! Никогда мне как русскому не избыть, не изжить чувства вины пред Вами: я не мог остановить советские танки, занимавшие Прагу в 1968 году, я не мог защитить Вас от чешских лакеев и подонков, выгонявших Вас из университета как честного ученого и педагога, не ставшего приспособленцем. И никуда не уйти от вселенского позора, павшего на мой народ, соучастника захвата Чехословакии в 1968 году и Афганистана в 1979»[226].
Борис Федорович – выдающийся ученый, эрудит, автор многочисленных книг по истории русской литературной критики XIX века, биографистики и теории литературы; он участвовал почти во всех конференциях Тартуской школы, посвященных как семиотике, так и конкретным литературным явлениям, а также во многих международных встречах. Изданная в Петербурге в 2001 году по случаю его семидесятипятилетия набранная мелким шрифтом библиография его работ уместилась на пятидесяти страницах (четыреста сорок две позиции)! А ведь в последующие семь лет автор тоже не сидел сложа руки… На польском языке в Гданьске в 2002 году вышел его чрезвычайно интересный и полезный сборник очерков по русской культуре XIX века (перевод Дороты и Богуслава Жилеков). Стоит обратить на него внимание.
Прекрасный лектор, он объездил с лекциями весь СССР, выбирая из множества приглашений, как он сам признает, города, в которых еще не бывал. Позже посыпались приглашения из-за границы. Он часто бывал в Польше: в Гданьске и Катовице, Кракове и Варшаве, везде его с энтузиазмом встречали очарованные им ученики. В Кракове после лекции ему аплодировали стоя – аплодисментам не было конца. В США он преподавал дважды: в январе-июне 1989 года в Вашингтонском университете и в 1994 году – также во втором семестре – в университете Чапел-Хилл в Северной Каролине. Оттуда тоже приходили письма. Он зарабатывал тогда деньги, чтобы купить квартиру для своего бывшего зятя, и считал каждую копейку. Слава согласился съехать только при условии, что ему предоставят двухкомнатную квартиру. Покупку удалось осуществить. До недавнего времени в старой квартире они жили втроем с внуком Кириллом. Сегодня их всего двое…
В польские вузы на кафедры русского языка и литературы постоянно направляли «посредственных, но ответственных» преподавателей, поскольку высылаемые из Польши до 1989 года именные приглашения либо не доставлялись адресатам, либо им просто отказывали в разрешении на выезд. Чуть ли не единственным исключением стал приезд в Люблин в Университет имени Марии Кюри-Склодовской Валерия Беззубова из Тарту. Выпускник этого университета занимался Серебряным веком русской культуры, а именно рубежом XIX и XX веков. Особенно его интересовало творческое наследие Леонида Андреева. Именно с ним Марии Цимборской (по мужу Лебода) посчастливилось начать написание докторской диссертации в той же области. Ее научный руководитель связался с нами сразу после приезда, он бывал у нас дома на улице Новы Свят, между нами сразу возникло взаимопонимание, мы полюбили этого преждевременно скончавшийся ученого, сочетавшего в себе колоссальные знания с невероятной скромностью. По семейным обстоятельствам он не смог продлить контракт и передал Марию на попечение нам. Я пишу «нам», потому что она многократно останавливалась на короткий и более долгий срок у нас в квартире на улице Новы Свят, когда мы уже жили под Варшавой в Залесе.
