Верховенский презирает этих светских социалистов за их склонность к сентиментальности. Автор знакомит нас с еще одним членом кружка. Это некто Кириллов. Он побывал в Соединенных Штатах, где ему все понравилось: спиритизм, суд Линча, револьверы, бродяги. А вот Шатов, вернувшись из США, стал приверженцем России. Кириллов же вернулся оттуда сторонником абсолютной свободы вплоть до самоубийства. Он считает, что свобода, это когда человеку безразлично – жить или умереть. На реплику «Человек смерти боится, потому что жизнь любит» Кириллов отвечает: «Будет новый человек, счастливый и гордый. Кому будет всё равно, жить или не жить, тот будет новый человек. Кто победит боль и страх, тот сам бог будет.»[65] Впрочем, сверхлиберал Кириллов, который хочет сравняться с Богом, покончит жизнь самоубийством.
Но будучи психологом, Достоевский представляет нам еще более необычного персонажа: Николая Всеволодовича Ставрогина. Вот что говорит о нем автор:
«Напомню опять читателю, что Николай Всеволодович принадлежал к тем натурам, которые страха не ведают. На дуэли он мог стоять под выстрелом противника хладнокровно, сам целить и убивать до зверства спокойно. Если бы кто ударил его по щеке, то, как мне кажется, он бы и на дуэль не вызвал, а тут же, тотчас же убил бы обидчика; он именно был из таких, и убил бы с полным сознанием, а вовсе не вне себя. Мне кажется даже, что он никогда и не знал тех ослепляющих порывов гнева, при которых уже нельзя рассуждать. При бесконечной злобе, овладевавшей им иногда, он все-таки всегда мог сохранять полную власть над собой».[66]
В отличие от декабриста Лунина, который в Сибири с одним ножом ходил на медведя, чтобы доказать себе, что может преодолеть собственную трусость, Ставрогин не находил в этом удовольствия и руководствовался лишь соображениями пользы. Его злоба была холодная, спокойная и, если можно так выразиться, разумная, стало быть, самая страшная, какая может быть. Достоевский называет этого человека, обладающего интеллектом и рептильным инстинктом, но лишенного чувств, «премудрым змием».
Однажды в разговоре между Кирилловым – этим человеком «Просвещения» – и Ставрогиным, первый предположил, что люди нехороши, потому что не знают, что они хороши. Когда узнают, что они хороши, все тотчас же станут хороши и станут человекобогами.
Шатов, который стал патриотом России, позднее поспорил со Ставрогиным. Он обвинил его в том, что тот отравил Кириллова ядом своего либерального рационализма и крайнего релятивизма (который подтолкнет его к самоубийству). Шатов добавил, что именно Ставрогин пробудил в его сердце любовь к богу и родине, сказав, что атеист перестает быть русским. Кроме того, Ставрогин сказал ему, что холодный и слишком интеллектуализированный официальный католицизм привел к французской революции.
Далее начинается длинный монолог Шатова: «Ни один народ еще не устраивался на началах науки и разума (…) Социализм по существу своему уже должен быть атеизмом, ибо именно провозгласил, с самой первой строки, что он установление атеистическое и намерен устроиться на началах науки и разума исключительно. Разум и наука в жизни народов всегда, теперь и с начала веков, исполняли лишь должность второстепенную и служебную[67](…) Народы слагаются и движутся силой иною. (…) Никогда не было еще народа без религии, то есть без понятия о зле и добре. (…) Наука же давала разрешения кулачные. В особенности этим отличалась полунаука, самый страшный бич человечества, хуже мора, голода и войны, неизвестный до нынешнего столетия»[68] (Как тут не подумать о марксизме!)
Полунаука по Шатову – это деспот, каких еще не приходило до сих пор никогда. Деспот, имеющий своих жрецов и рабов, деспот, пред которым всё преклонилось с любовью и с суеверием, до сих пор немыслимым, пред которым трепещет даже сама наука и постыдно потакает ему (это идеология эгалитаризма или прав человека!)
Ставрогин возражает Шатову, говоря, что тот низводит бога до простого атрибута народности, но Шатов отвечает, что, напротив, он народ возносит до бога. Он утверждает, что евреи жили в ожидании бога истинного и оставили миру бога истинного. Греки боготворили природу и завещали миру свою религию, то есть философию и искусство. Рим боготворил народ в государстве и завещал народам государство.
С точки зрения Шатова, Франция является продолжением Рима, но она сбросила в бездну своего римского бога и ударилась в атеизм, который называет пока социализмом.
Он считает, что народ, утерявший свой идеал, перестает быть великим народом и обращается в этнографический материал. Великий народ велик только тогда, когда возлагает на себя великую миссию[69] Затем Шатов обращается к Ставрогину, призывая поднять знамя России!
