"Ну, и что дальше?" - перебил меня Александр Александрович. "А дальше Герасимов продолжил: "А какая у Вас прописка, товарищ Микеланджело", - спросил бы я у него, а он бы ответил: "Римская, Сергей Васильевич". Я показал, как он развел руками. "Не могу принять вас в московский Союз, товарищ Буонаротти". У Вас, товарищ Глазунов, прописка ленинградская, но и туда вам дорога навсегда заказана, хоть это и ваш родной город". А потом Сергей Васильевич не выдержал и сорвался: "У меня ученики поталантливее вас, а ни с какими выставками не лезут. Саморекламщик вы! Всех восстановили против себя в Союзе художников, вот и расхлебывайте кашу, которую заварили. вот уж поистине - художник от словаа худо, ках в народе говорят". На этом аудиенция окончилась.
Друг Тимоши Александр Александрович оставался холоден и невозмутим: "А теперь, Илья, послушайте, что я вам скажу. Министр культуры, друг нашей семьи, товарищ Мнхайлов сказал нам, что если мы вас будем принимать, то он перестанет к нам приходить. Вы ухитрилнсь восстановить против себя всех. Да еще хотели отступление советских войск на осенней выставке показать. Я вам рекомендую одно - уехать по предписанию в провинцию, преподавать в ремесленном училище, и тогда вас, очевидно, обеспечат работой. Если вы этого не сделаете, к нам дорога вам заказана. А так по прошествии времени, может, и увидимся".
Страшно сказать, но более трндцати лет я не имел желания посетить дом Рябушинского. Пару раз на улице встретил Марфу, вроде бы совсем не подверженную процессу старення. У нее, были все те же тихие серые глаза. И лишь в конце июня 1996 года впервые после долгих лет вошел я в знакомые залы, созданные гением Шехтеля. Все то же, словно время остановилось. Никто из работников музея не мог мне назвать фамилию поседнего друга семьи Пешковых. "Телефон Марфы и Дарьи тоже не знаем". С щемящим чувством скоротечности времени, выйдя на улицу, поглядел на цветы Врубеля. Они все такие же - цветы злого добра или доброго зла. Цветы, словно выросшие на могиле русского "Серебряного века"... Горька и поучительна судьба у Максима Горького. Он столько сделал для приближения революции, а она же его и уничтожила, когда он ей стал больше не нужен. Горький-Пешков был всего лишь пешкой в механизме темных сил, обрекших Россию на долгие годы геноцида и разорения. Умный был он, "сознательный" запевала грядущей бури да продал свою душу...
* * *
Многие представители московской интеллигенции видя кампанию развернутой против меня травли, стремились протянуть мне руку, помочь выбраться из ледяного водоворота советской действительности. Когда я с женой обосновался в каморке в доме номер 29 по улице Воровского, мы часто заходили в находившийся наискосок от нашего дома Дом литераторов, принадлежавший до революции семье Олсуфьевых (их наследница Олсуфьева-Боргезе проживала в эмиграции в Риме). К дому этому примыкала очаровательная по архитектуре московская усадьба, которую старые москвичи и поныне называют "Дом Ростовых". Именно здесь, по преданию, Наташа Ростова из "Войны мира" велела скинуть с телег вещи и мебель положить на них солдат, раненных в Бородинском сражении. Потом в доме этом был Союз писателей СССР.
...Когда в концертном зале ЦДРИ происходило бурное обсуждение моей выставки, я получил восторженный отзыв - записку о моей выставке желании познакомиться. Подпись: Евгений Евтушенко. В выставочном зале ЦДРИ я увидел высокого, худощавого молодого человека. Как выяснилось, он был моложе меня на три юда, улыбаясь своей, я бы сказал, "неопределенной" улыбкой, в которой сочетались уверенность в себе, желание понравиться и неназойливое изучение собеседника: "Илья, познакомься, моя жена - Белла Ахмадулина, она тоже поэтесса". Женя был элегантно одет, но меня удивила его, как мне показалось, женская шуба из серого меха с затянутым под воротником на французский манер темно-синим шарфом, У Жени всегда было много народа, и он в своем застолье познакомил меня с грузинскими поэтами, которых он тогда переводил. Вино лилось рекой. Женя явно преуспевал, и почти каждый год у него, несмотря на его молодость, выходило по книге стихов. Я сразу ощутил неугомонную талантливость моего нового приятеля, который стартовал в жизнь как ракета, ежесекундно набирающая высоту.
Будучи человеком непьющим, я не желал мешать веселой компании московских и грузинских поэтов, обсуждающих свои дела, и стал листать его книги. В одной из первых я обратил внимание на стихотворение 1950 года "Ночь шагает по Москве":
Я верю:
здесь расцветут цветы,
Сады наполнятся светом.
Ведь об этом мечтаем
и я
и ты,
Значит, думает Сталин
об этом.
Не скрою, уже тогда в 1957 году, меня удивили, насторожили и покоробили эти его стихи.
Я знаю:
грядущее видя вокруг,
склоняется
этой ночью
самый мой лучший на свете друг
в Кремле
над столом рабочим.
Весь мир перед ним
необьятной ширью!
В бессонной ночной тишине
он думает о стране,
о мире,
он думает
обо мне.
Подходит к окну,
любуясь столицей,
тепло улыбается он.
А я засыпаю,
и мне приснится
очень
хороший
сон.
