Но возвращусь к визиту в дом всемирно известного коллекционера Георгия Костаки. Он радушношно поздоровался с Давидом Маркишем, а мне небрежно протянул руку: "Очень рад, очень рад, столь нашумевший художник". Он сразу приступил к делу: "Я бы хотел, чтобы вы поучились у тоже молодых, как и вы, но истинно современных русских художников. Одного из них я вам сейчас покажу, фамилия его Зверев". Глядя в мою сторону, добавил: "Хотите, чтобы вас покупали, будьте как он - будьте современным". Торжественно, как на праздннк в церкви выносят икону, Костаки поставил на мольберт первую работу. Под стеклом, в дорогой раме на белой бумаге была обозначена черной тушью клякса. Я онемел. Костаки между тем церемонно ставил одну "работу" за другой. Все происходило в гробовом молчании. Он, видимо, не хотел нарушать словом торжественность показа. Я, ко всему уже привыкающий, долгое время был невозмутим. Но, скосив глаза на молчащего Давида, заметил, как тот чуть ли не содрогается от внутреннего смеха, безуспешно стараясь скрыть его и покраснев от напряжения. Тут не выдержал и я - захохотал во все горло. Неподвижно окаменелое лицо Костаки с тяжелыми веками и опущенными книзу уголками глаз налилось багровой злостью. Растягивая слова, произнес: "Вы недостойны смотреть работы этого великого художника! Его реакции, - он ткнул пальцем в мою сторону, - я не удивляюсь, но как вам не стыдно, Давид, вы же поэт".
За чаем Костаки не замечал меня вовсе. Давид старался исправить положение: "Георгий Дионисович, вот вы больше всех на свете Шагала любите". Костаки величественно перебил его: "Нет, почему же только Шагала, я люблю всю плеяду великих художников 20-х годов", - и постучал чайной ложечкой о край стола. Первый и последний раз бросил взгляд в мою сторону. "Запомните: недалек тот час, когда в Москве повсюду будут стоять памятники мученикам искусства, гениям ХХ века - Кандинскому, Малевичу, Татлину и, конечно, Шагалу. А я делаю все, чтобы помочь их последователям, которых сегодня пока не признают. Достаточно назвать имена того же Зверева, Рабина, Крапивницкого, Немухина, Плавинского, Мастеркову и даже Эрнста Неизвестного, который все дальше уходит от "партийного реализма".
Почтительно подождав, когда Костаки закончит свою тираду, Давид продолжил: "Недавно в Москве, как вы, может быть, знаете, была дочь Шагала, Ида Марковна Мейер - Шагал". "Ну кто же ее не знает, - расплылся в улыбке Костаки. Великая дочь великого отца". "Так вот, - продолжал Давид. - Ида Марковна в восторге от работ Ильи, который так непохож, как вы говорите, на "партийных" художников. Она сказала, взяв фотографии с Ильюшиных картин, что добьется его выставки в Париже. На днях мы получили копию письма, направленного в Министерство культуры галереей Ламберт, которая хочет организовать выставку Глазунова. Разумеется,. Министерство культуры СССР, как и вас, это ввергло в ярость - ведь и с их, и с вашей точки зрения, как я понимаю, Глазунов не художник". Костаки, задумавшись на полсекунду, твердо произнес: "Враги современного искусства - это мои враги. Современное искусство, еще раз повторяю, - это авангард. Если бы ваш друг, - Костаки кивнул головой на меня, - вступил на путь современного художника, я бы с удовольствием продавал его картины". Чувствуя, что пора расставаться навсегда, я не менее решительно, чем Костаки, ответил: "Я иду своим путем, убежден в своей правоте и не могу писать иначе, чем я пишу. Идея высокого реализма, как я понял, ненавистна вам, собирателю авангарда, и в равной степени партийным боссам от искусства, как вы изволили выразиться". Мы встали из-за стола. Возвышаясь на фоне картин своих любимых художников, знаменитый Костаки подытожил: "Вы отрицаете современных художников потому, что вам недоступна их высота, их высокое стремление в будущее. Все, что вы любите, давно устарело. Весь мир признал русский авангард. Или вы тоже их всех считаете ничего не смыслящими в искусстве идиотами?"
Мы вышли от Костаки, словно оплеванные, и, придя в мою кладовку, рассказали о нашем визите Нине, которая, сидя на койке, трудилась над прекрасной акварелью, изображающей окраины Москвы со страшными домами-коробками, поднятыми ввысь руками электровышек, у подножия которых куда-то спешили одинокие фигуры людей. Чтооы рассказать ей о том, что мы видели, я взял лист бумаги и, обмакнув кисть в черную акварель, воспроизвел одну из клякс любимца Костаки, великий смысл которой мы с Давидом так и не поняли. "А вот еще такой шедевр, - я провел кистью крест-накрест. - Ну а .черный квадрат" Малевича, я думаю; сможет каждыи!"
