В который раз мы пришли к выводу, что в искусстве, как и во всем, должны существовать критерии, а не политический террор имени одних и тех же художников. И тут Давида осенило: "А что, если сделать несколько работ в таком же духе и показать их Костаки, как он на них прореагирует?" Идея вызвала у нас взрыв веселья, столь редкого за последние месяцы. Мы энергчно брызгали краской на листы бумаги, положив их на пол, ходили по ним ногами, придумывая с ходу названия: "Вопль", "Композиция Nо З", "666", "999", "Надежда~, "Зов космоса".
...Давид разложил наши "акварели" на столе у Костаки и стал рассказывать, что странный художник, автор этих работ, по имени Тютин уверяет, будто он княжеского происхождения, а после того как его семья была репрессирована, живет на окраине Загорска.Костаки надел очки и долго любовался акварелями неведомого ему авангардиста: "Наверное, многие хамы прошлись своими ногами по жизни художника, - комментировал Костаки. - Какое смелое и неожиданное сочетание цвета! Он так похож и непохож на своих коллег-единомышленников из прогрессивного лагеря". И отечески укорил Давида: "Как вам не стыдно дружить с Глазуновым и как вам не стыдно вместе с ним смеяться над символическим и сложным искусством графики гениального Зверева. А я могу встретиться с этим художником?" - спросил у Давида Костаки. "В данный момент нет, - нашелся Да-вид, - у него тяжелая депрессия, но вы можете помочь ему материально, если купите эти работы". Костаки сразу стал серьезен: "Если бы они были на холсте, они стоили бы дороже, почему он пишет только на бумаге?" "Видите ли, Георгий Дионисович, - снова нашелся Давид, - я только что с ним познакомился. Видимо, это его техника, а потом, на холст нужны деньги". Костаки размышлял: "Эти работы очень хорошо пойдут в дипломатическом корпусе. Многие иностранные журналисты и дипломаты, которых я знаю, хотят поддержать свободу творчества в Советском Союзе. И уж, естественно, надо помогать таким, как ваш Тютин, а не черносотенцу Глазунову с его царями и Достоевским. Я сделаю на вашем новом приятеле хороший бизнес". Неожиданно Костаки показал Маркишу холст, стоящий на диване: "Вот, посмотрите - кое-кто промышляет на подделках Шагала, а я через мое канадское посольство отправляю к нему на экспертизу. И вот, полюбуйтесь, улыбнулся Костаки, - что я получил вчера от Марка Захаровича!" Картина, стоящая на диване, напоминала работу Марка Шагала, но была перечеркнута широкой красной чертой крест-накрест. Полкартины занимала надпись: "Это не Шагал. Марк Шагал". "Так что, получается, вы зря выкинули деньги, Георгий Дионисович?" - посочувствовал Давид. "Это еще как сказать, вы знаете, чего стоит одна подпись великого Шагала! Двое дипломатов уже хотят купить эту картину. А вот подпись вашего друга Глазунова для меня, пардон, ни хрена не стоит".
Вскоре Давид, оглушив коммунальную квартиру звонками, пришел с огромной суммой денег. "Разумеется, они ваши", - сказал гордый нищий поэт. Я не согласился с Давидом: "Мы работали втроем, как Кукрыниксы! Ты, Нина и я должны поделить все на три части". Мы немедленно отправились в Дом литераторов и наконец-то досыта наелись, чувствуя себя почти такими же богатыми, как Евтушенко или Луконин. "Я потрясен не меньше тебя, Ильюша, - смеясь, сказал Давид. - Этот случай на многое открыл мне глаза. А денег нам еще на десять обедов хватит!"
Через несколько дней деньги кончились. А меня мучила совесть. Хоть, конечно, Костаки сволочь и мой враг, но на душе оставался неприятный осадок. Нина, сидя все на той же рваной койке, сказала: "Ты должен позвонить Костаки и все ему рассказать, пока эта история не зашла далеко; мы его проучили, а со временем вернем ему эти, в общем-то небольшие деньги". После некоторого раздумья я набрал номер Костаки: "Георгий Дионисович, добрый вечер, я звоню вам, чтобы извиниться за нашу шутку". "Какую шутку?" - барски и лениво спросил Костаки. "Акварели "авангардиста Тютина", которые вам так понравились, сделал я, чтобы проверить ваши вкусы любителя современного искусства". После затянувшейся паузы Костаки упавшим голосом произнес: "А Давид, который принес мне эти работы, он знал?" "Давид в этом не принимал участия, он такая же жертва моего розыгрыша, как и вы. Я нарисую очередной портрет и непременно отдам вам невольный долг". Но потом, не удержавшись, я сорвался: "А вообще-то надо понимать в искусстве, господин Костаки, тем более если вы делаете на нем свой бизнес". Костаки молча повесил трубку. Я представляю, как он был взбещен. Был взбешен и Давид, когда я ему все рассказал: "Чертов князь Мышкин, кто тебя просил проявлять свою идиотскую честность? Этот кретин был в искреннем восторге от нашей работы. Я даже принес пачку бумаги с собой и акварель. Костаки умолял меня скупить все работы Тютина! Сидишь в полном г.., а туда же - мы гордые! Никто не заставлял Костаки покупать эти акварели, и никакого обмана здесь нет. Дело в его интересе к этим работам, а не в легенде о том, кто их сделал!"
