В заключение следует отметить, что далеко не все из наших сверстников разделяли коммунистическую религиозность веры в Ленина, присущей тогда Евтушенко. Позднее один из представителей нашей национальной писательской элиты рассказал мне, как он с друзьями посещал - и гордились этим - женщину, которую полюбил позднее расстрелянный предателями русского народа адмирал А. В. Колчак. Звали ее Александра Васильевна Тимирева, и умерла она в конце 70-х годов в Москве в нищете и забвении. Впервые "полярный" Колчак (как известно, он занимался исследованиями Русского Севера) встретил ее в Гельсингфорсе в 1913 году... История их любви сегодня интересует многих, как и судьба этой русской дворянки, избежавшей расстрела, но не избежавшей ада советских концлагерей. Те, кто знал ее, был покорен ее романтической душой и верностью своей любви, которую она пронесла через свою трудную жизнь, сохранив ее до гроба...
Но вернемси к нашим либералам. У этого крыла интеллигенции я не нашел понимания и поддержки своей любви к Святой Руси, православию, монархизму, к необходимости создания общества охраны памятников. Когда я говорил о нетленной красоте русской иконописи, которую мы должны возрождать и охранять от гибели, у многих это вызывало ироническую улыбку и равнодушное пожимание плечами. Иные говорили: "Нам чуждо это русопятство, от которого несет шовинизмом и антисемитизмом". "Левые", надежды которых я, очевидно, не оправдывал, стремительно отходили от меня, особенно после моей первой статьи, направленной против абстрактного искусства. Поводом для ее написания послужила одна занимательная история, которую я вкратце хочу сообщить читателям.
"Князь Тютин"
Один из моих новых московских знакомцев - Давид Маркиш - тоже был поэтом. Очень талантливым поэтом. Его отец, Перец Маркиш, погиб во время одной из сталинских чисток. Сидя на табуретке в моей кладовке на улице Воровского, Давид нараспев читал свои стихи:
О, Израиль, страна родная,
Вам - чужбнна, мне - край родной.
Лучше не было в мире края,
Потому что край этот мой...
Он жил с матерью и братом у Белорусского вокзала. Брат Сима работал редактором в Гослитиздате. Мечтой Давида было уехать в землю обетованную. Он начал изучать иврит. Однажды Давид сказал: "Нас приглашает к себе известный коллекционер Георгий Дионисович Костаки. Он миллионер, работает фактически завхозом в канадском посольстве. Гордится своей коллекцией". Давид поднял на меня глаза. "Там есть древние иконы, но главное - это коллекция художииков двадцатых годов. Он буквально помешан на Шагале, Кандинском, Малевиче. Давай сходим. Он покупает и молодых художников".
Я вспомнил, как за несколько дней до этого, взяв папку со своими работами, пошел в комиссионный магазин на Арбат - он находился около взорванного храма. Я спросил у директора: "Вы можете купить мои работы? " Директор бегло оглядел меня с головы до ног, задержавшись взглядом на моем сильно поношенном пальто, и, иронически сощурившись, ответил: "Мы купим ваши работы, товарищ Глазунов (как выяснилось, он тоже был на моей выставке в ЦДРИ) , но только когда вы умрете". Видя мою обескураженность, улыбнувшись, пояснил: "Комиссионные магазины Москвы покупают картины только умерших художников. У таких талантливых и молодых, как вы, покупают Министерство культуры СССР и Союз художников, если вы явлиетесь его членом". Я грустно посмотрел на стены и полки магазина, где были развешаны работы старых западных и русских мастеров, сверкал старинный фарфор и русское серебро. Словно филиал Эрмитажа, подумал я. И стоило тогда все это - копейки, но у меня не было даже копеек.
Ко мне подошел товаровед, похожий на сантехника из московского ЖЭКа, имеющий, как я впоследствии узнал, смелую по тем временам кличку "Косыгин", полученную за врожденное косоглазие. Без предисловия он сказал: "У нас прелюбопытные вещицы бывают. Недавно одна дипломатическая дамочка - жена посла, купила чашечку французской работы, троячок-то всего стоила - у нас их много проходит". "Косыгин" показал на полку, где действительно стояла тьма-тьмущая красивых и разных чашек. "А потом приходит снова через месяц и говорит: "Ваша чашечка сенсацию в Париже вызвала; не скрою, я за нее тысячи долларов получила". Оказывается, - "Косыгин" перешел на заговорщический шепот, а я старался понять, каким глазом он смотрит на меня, - чашечка была из личного сервиза Наполеона! Дело на Березине было во время отступления. "Казаки, казаки", - закричала свита. Очевидно чашечку, из которой он кофе пил, впопыхах и забыли. Наверно, кто-нибудь из русских офицеров ее подобрал и хранил трофей как святыню, - а она потом вынырнула на наш арбатский прилавок". Кстати, при Брежневе магазин этот прикрыли из-за разных спекуляций, а "Косыгин" уехал в Америку, где стал, как говорили, одним из ведущих экспертов по русскому антиквариату. Сегодня, когда я пишу эти строки, мэр Москвы Юрий Лужков вместе с Патриархом обьявили, что будет восстановлена церковь, снесенная неподалеку в тридцатые годы. Дай-то Бог!
