Свиные глазки с торжеством посмотрели на Григория. Григорий ничего не ответил. Где-то в глубине души поднялось отвращение: вся сволочь, которая только что пресмыкалась перед советской властью, уже готова пресмыкаться перед Гитлером. Для меня ставка на немецкую победу неизбежное зло, единственный выход, а для этаких смена хозяина. Новый 17-ый год начинается, только большевики, как черви, находили наслаждение в процессе разложения и гниения государственного организма, а мы все думаем, как бы скорее начать созидать заново.
Григорий отошел от костра и пошел к дороге, пересекавшей поляну. Там, у столба с висевшей на нем шпалой, стояла женская фигура. Для того, чтобы рабочие не «перекуривали» непрерывно, Зускин уже несколько дней назад велел поставить у дороги столб и выделил специальную работницу, которая должна была через каждый час давать сигнал к общей пятиминутной перекурке. На эту нетрудную работу попала жена приятного молодого мужчины с неприятными глазами, на которого Григорий обратил внимание еще в первый день приезда на работу. Молодой человек оказался студентом каких-то курсов в Калинине, будто бы готовивших прокуроров. Версии о курсах Григорий верил мало, но ему было ясно, что будущий прокурор приехал для того, чтобы присматривать за рабочими и быть около мобилизованной жены.
— Ну, как дела, Катя? Скоро звонить будете? — подошел Григорий к молодой женщине, с которой был в хороших отношениях.
Катя покраснела — она стеснялась своей работы.
— Через десять минут.
Лицо у Кати было миловидное, чисто русское.
— Знаете, — заговорила она доверительно понижая голос. — Муж вчера в Калинин ездил, так там пять церквей открыли. По распоряжению НКВД, в две ночи из старых храмов склады вывезли и заново их отремонтировали, — глаза Кати расширились от возбуждения.
— А что слышно о фронте? — спросил Григорий.
Газеты почти не приходили и сведения о войне доходили урывками.
— Всё наступают, — сообщила тем же доверительным тоном Катя. — У Новгорода стоят, чего-то дожидаются, а в других местах наступают.
По тону Кати никак нельзя было понять, как она относится к разгрому Красной армии и победному маршу немцев; больше всего в нем было любопытства и меньше всего сожаления к гибнущему строю.
— Интересно, как они расправляются с населением оккупированных Территорий? — осторожно спросил Григорий.
— А никак, — простодушно удивилась Катя. — Муж ходил, всего неделю назад, на свою родину, в деревню уже занятую немцами. Так там остались некоторые партийцы и никого не тронули.
К Григорию и Кате подошел Катин муж. Катя сразу замолчала.
— Товарищ Сапожников, — сказал будущий прокурор, как всегда мягко и вкрадчиво. — Товарищ Зускин просил передать, что сегодня собирается экстренное производственное совещание, сразу же после работы.
Григорий сидел за деревянным, непокрытым скатертью столом вместе с Александром Владимировичем и двенадцатью девушками и ел печеный картофель с противня, поставленного на середину стола. Девушки все время шутили и смеялись, а Григорий с завистью вспоминал, как до лагеря в ранней молодости он тоже мог, несмотря на самые тяжелые условия первых лет революции, смеяться по пустяковому поводу и вовсе без всякого повода, Теперь от одного голода и то настроение портится, — подумал он, доедая последнюю картофелину, — Безобразие! Война только началась, а есть уже нечего.
Рабочие уже две недели питались одной картошкой, Порции мяса в размере солдатского пайка, 100 грамм на человека в день, давным-давно перестали давать, жиров почти не было. Те, кто привез из дому достаточно копченого или соленого сала, еще держались, Григорий же давно питался только пайком. Александр Владимирович, благодаря преклонному возрасту, меньше страдал от голода, чем Григорий. Кроме того, у старика оказалась выдержка старого закала и неисчерпаемый запас оптимизма. У Григория от недоедания кружилась голова, Александр Владимирович его просто не замечал, хотя и похудел.
Длинноносая некрасивая Вера, готовившая на всю бригаду, убрала со стола и ушла за перегородку к хозяевам вместе с тремя подругами. Из-за тонких досок до слуха Григория долетали отдельные слова и возбужденный шопот.
— Можно на поезде — слышался грудной голос Веры.
— На Ленинградском шоссе, — зашептал другой голос, которого Григорий не узнал.
Бежать собираются, — понял он и встал из-за стола.
— Я тебя провожу на совещание, — многозначительно сказал Александр Владимирович.
Старик уже давно посматривал на Григория, Видно было, что ему хочется поговорить по душам, а сделать это можно было только на улице. Октябрьская ночь охватила холодом и темнотой. Благодаря затемнению, деревня казалась вымершей. Грязь на дороге затвердела и идти было неудобно.
За два с лишним месяца совместной жизни Григорий привязался к Розанову. Старик, работая в канцелярии, знал много такого, что ускользало от обыкновенных рабочих и десятников, проводивших все дни около рва, и потому всегда рассказывал Григорию новости.
