— Узнал, что у крестьян в лесу землянки понакопаны. Все готово к тому, чтобы уйти из деревни, — зашептал Александр Владимирович.
— Боятся, что красные сожгут-таки деревню при отступлении? — спросил Григорий.
— Толком не пойму, — ответил Розанов, — и так, и не так, по-видимому. Ты помнишь партизанскую столовую на станции?
— Помню.
— Очевидно, есть приказ свыше об организации партизанского движения.
— Так ведь крестьяне все против большевиков! — Григорию не было ясно куда клонит приятель.
— Против-то против, но война пошла на затяжку, а это склоняет многих к выжидательной позиции.
— Мне сегодня жена прокурора сказала, что муж ходил на территорию, занятую немцами, — вспомнил Григорий.
— Ну, и что? — насторожился Александр Владимирович.
— По словам Кати, немцы не тронули даже партийцев, — сказал Григорий.
— Я видел тут одного железнодорожника, — заговорил снова старик. — Он из-под Ленинграда пришел прямо через немецкие линии, видел солдат немецких. Говорит, одеты хорошо, но не по-зимнему, гражданское население не трогают, сидят себе у костров и пока наступать не собираются.
— Все как-то непонятно, — сказал Григорий. — Я вначале думал, немцы еще за лето возьмут Москву или их отобьют, а теперь ни то, и ни другое. Хотя до морозов еще месяц… Самое главное, не проворонить и в последний момент домой вернуться.
— Говорят, что штатных работников будут перебрасывать куда-то за Октябрьскую железную дорогу, — зашептал снова Александр Владимирович. — Наши работы постараются закончить побыстрее и тогда мобилизованных либо распустят, либо тоже перебросят на новое место.
— Едва ли наши сумеют скоро ров докопать, — покачал головой Григорий. — Начались заморозки, рыть труднее, а рабочие разбегаются. Кстати, что наша Вера с подругами тоже собралась бежать?
— Сухарей насушили и все шепчутся. Только бы их на станции не поймали! Там, говорят, милицию поставили, чтобы задерживать бегущих рабочих, — ответил Розанов.
Толстый партиец из Калинина, Зускин и еще какой-то незнакомый человек с серым лицом, в черном пальто и кепке, сидели за столом. Комната напоминала барак. В середине стояла железная печка, но стенам деревянные скамейки.
Собралось около двадцати человек, все мужчины. Женщин было всего две: табельщица и Катя, жена прокурора. Сам прокурор сидел среди десятников, как всегда скромный и приветливый.
Однако, много нового народа понагнали! — подумал входя Григорий.
Зускин вел собрание уверенно, толково, с увлечением. Началось с речи прораба.
— Товарищи, — начал он нервно. — Наше строительство ненормально затянулось. Основной объект — противотанковый ров — не закончен, а мы роем его уже больше двух месяцев. Спрашивается: почему это происходит? Почему норма выработки в среднем не превышает пятидесяти процентов, почему около сорока процентов рабочих разбежалось? Мы обращались к сознательности, создали красную доску почета и черную доску для злостно невыполняющих норму выработки. Видимо, этих мер мало. Во время войны наша партия не хочет прибегать к репрессиям, но мириться с настоящим положением нельзя. Нам дан контрольный срок закончить все работы в течение двух недель. Побеги надо прекратить. О всех подобных случаях десятники и бригадиры должны сообщать немедленно. Контроль на станции будет увеличен. Задержанных при попытке самовольно вернуться домой будут судить. Но одних репрессий мало. Мы должны обсудить вообще все меры, могущие повысить производительность труда и поднять трудовую дисциплину. Я прошу высказаться по этому вопросу всех бригадиров и десятников.
Водворилось молчание. — Любопытно, что главные партийцы отыгрываются на Зускине, — подумал Григорий, — он ведь только комсомолец… а эти мерзавцы норовят остаться в тени.
Рукавиц нет, товарищ прораб, — нерешительно начал один из бригадиров, — по утрам заморозки, без ломов копать трудно, а голыми руками разве наработаешь?
Зускин замял неприятный разговор о рукавицах и не без труда заставил бригадиров начать высказываться о способах улучшения организации работ. Высказывания не привели ни к каким результатам. Уроки с самого начала раздавались индивидуально, занесение па черную доску не помогало. Вопрос явно упирался в нежелание рабочих работать. — Любопытно, что о срезывании пайка за невыполнение нормы вопрос не поднимается, — отметил Григорий, — власть определенно стала бояться народа, а народ перестает бояться власть.
После двух часов напрасных разговоров, несмотря на всю толковость Зускина, собрание закрылось, оставив только одно впечатление: кого-то из беглецов поймают и устроят показательный суд, укрепленная линия все равно не будет построена к сроку. После собрания Зускин кивнул Григорию, чтобы он остался.
— Мне с вами надо поговорить, — сказал прораб, — пойдемте вместе ужинать в столовую И.Т.Р.
