Вечером, придя с совещания, Григорий рассказал девушкам об усилении контроля на станции. Они выслушали молча и никак внешне не реагировали, но о милиции они знали раньше и, по-видимому, решили идти на другую станцию. Это значило, что дорога удлинялась верст на пять. — Значит, они будут идти часов пять; важно, чтобы их отсутствие заметили как можно позже. Сейчас, вероятно, часа три, — прикинул Григорий, — к восьми они могут дойти, а их отсутствие на работе обнаружится в восемь. Можно их искать в деревне часов до десяти и только потом сообщить в канцелярию. Пока позвонят на станцию, будет одиннадцать, а то и двенадцать. Кроме того, они могут выйти на шоссе и уехать с попутной машиной. Хорошо им! — с завистью подумал Григорий, — паспорта у них чистые и подозрение в шпионаже и диверсии они не возбуждают… Мне надо быть очень осторожным. Одно то, что мужчина призывного возраста не в армии, уже плохо…
Шум усилился и шопот перешел в разговор вполголоса. Девушки шлепали по полу босыми ногами, собирая вещи. Григорий не шевелился, представляясь спящим. Потом девушки долго шептались в кухне и только через полчаса хлопнула выходная дверь.
Ну и конспираторы! — подумал Григорий с досадой. Александр Владимирович проснулся и закашлялся. - Только бы он не затеял ненужных разговоров!
Григорий не доверял табельщице, спавшей за Александром Владимировичем. Она могла утром сообщить о побеге. Было ясно, что шум, поднятый беглянками, разбудил всех девушек, но все они делали вид, что спят и ничего не заметили. Григорий повернулся на другой бок и заснул с радостным сознанием, что все настроены против власти.
Утро следующего дня было туманное и холодное. Голые ветки деревьев покрылись инеем. Земля в противотанковом рву так замерзла, что поддавалась только лому, Видно было, что сама природа вскоре прекратит потерявшую смысл работу. Даже торфушки и немногочисленные мужчины грелись у костров, не начиная работы. В этих условиях побег новых четырех девушек остался невыявленным до обеда и у них были все возможности уйти или уехать далеко.
После обеда солнце кое-как разогрело землю и работа потянулась, как всегда вяло и с остановками. Григорий, устроившийся было у одного из костров на опушке, поднял голову и вдруг увидел странное зрелище: по дороге, пересекавшей поляну, двигалась лента заключенных, настоящих лагерных уголовников. Григорий их узнал сразу по худобе и полному отсутствию вещей. Одеты они были ужасно: рваные летние штаны, такие же гимнастерки, черные арестантские треухи и только у некоторых на плечах остатки телогреек и бушлатов. Григорий встал и пошел к дороге, туда, где около столба с рельсой застыла испуганная фигура Кати. Все рабочие прекратили работу и смотрели с ужасом на тени людей, проходивших перед их глазами. Подойдя ближе, Григорий разглядел обувь идущих. Она была тоже типично лагерной: совершенно рваные ботинки и лапти. Самым удивительным было то, что уголовники шли без конвоя и не разбегались.
Как бы они не расправились с нашими девчонками, — подумал Григорий, подходя к дороге. Но уголовники, видимо, были так измучены, голодны и до того замерзли, что могли думать о чем угодно, но не о девчонках.
— Куда вы? — спросил Григорий первого попавшегося подростка, выходя на дорогу.
— Покурить есть? — спросил тот вместо ответа, с трудом шевеля синими губами.
Григорий достал махорку и около него сразу образовалась группа. Оказалось, что это действительно уголовники, краткосрочники. Их освободили с тем, что сначала они будут копать окопы у самой передовой, а потом вольются в армию.
— Говорят, на передовой кормят хорошо? — посмотрел один из толпы на Григория.
Взгляд был блуждающий, жадный, как у голодной собаки. Григорию стало не по себе. Он пошарил в кармане и достал корку засохшего хлеба. Несколько цепких рук одновременно потянулись за коркой, одна из них схватила ее и быстро засунула в большой сухой рот. Синие губы зажевали. Раздались ругательства. Девчата стали подходить к толпе и тоже давать кто что мог: куски хлеба, картошку, луковицы, огурцы. Сзади нахлынула новая толпа уголовников, движение вперед остановилось. Девчата испугались и, быстро раздав все свои запасы, стали отходить от дороги. Серая вереница двинулась дальше. «Говорят, около фронта кормят лучше», «говорят, после боев с большими потерями остаются кухни целых погибших рот»… Толпа шла, гонимая стихийной непреодолимой силой, силой голода.
В той комнате, в которой всего несколько дней назад происходило производственное совещание, за столом сидел большой, грузный человек и безостановочно подписывал маленькие квадратные клочочки бумаги. Глаза человека плохо видели, что делали руки, а обрюзгшие щеки время от времени вздрагивали, как будто толстяк беззвучно всхлипывал.
Представитель Калининского совета приехал, чтобы «поднажать» на рабочих, но ночью пришла какая- то телеграмма; утром, вместо нажима, представитель собрал бригадиров и пробормотал заплетающимся от волнения языком, что окопы закончит армия.
— Вы… вы же можете ехать домой…
