В 3. Григорий получил паек и узнал, что следующим пунктом сбора назначен Н. Никто не сделал ему никакого замечания и дальше он пошел с маленькой группой красноармейцев, не дожидаясь темноты с расчетом переночевать где-нибудь, не доходя Н. Снова повеяло свободой, снова Григорий мог проявить инициативу. Причиной такого либерализма было то, что на первом переходе замерзло около сотни красноармейцев, главным образом молодежи. Сорок трупов нашли на дороге, остальных в сараях и стогах сена. Начальник эшелона испугался, поехал собирать покойников, а в его отсутствие колонна пошла самотеком. Солдаты двигались без всякого руководства от пункта к пункту, собираясь для получения пайка. Крестьяне принимали радушно, особенно старались пожилые крестьянки-матери. Они варили концентраты, давали картошку, поили молоком. О немцах все жители отзывались скорее сочувственно. Отступившие никого не расстреляли, не было слышно о насилиях. Все говорили о хорошем состоянии немецкой армии, о большом росте солдат, красивой форме, строгой дисциплине и обилии техники. Немцы отбирали только белые скатерти и простыни для маскировочных халатов, резали гусей и мылись, не стесняясь присутствия женщин. По какому принципу назначали они старост и полицейских, Григорий, несмотря на все расспросы, установить не мог. Видимо, коменданты руководствовались при этом только собственной фантазией. О голоде в лагерях военнопленных Григорий не слышал ничего, под Тулой их просто не было.
Шесть дней шел Григорий от Тулы до Калуги. Под Калугой почувствовалась близость фронта. Стали попадаться разбитые танки, обломки повозок, ящики со снарядами и неубранные трупы. Вечерело, когда Григорий подходил к городу. На снегу догорали красные отблески ушедшего за кружевной, хрустальный лес солнца. Пахло гарью. На широкой разъезженной дороге попадались воронки от снарядов и опаленные вмятины минных разрывов. В нескольких шагах от дороги Григорий увидел труп в зеленоватой шинели. Немец лежал, сложив руки по швам, ветер трепал темные волосы, глаза были закрыты, длинные ресницы побелели. Труп лежал спокойный и неподвижный. Григорий с мучительным любопытством вгляделся в правильное красивое лицо. Крестьяне правы: войско наверное хорошее, но что они думают у нас делать? Неужели надеются просто-напросто завоевать? Не может этого быть!
Труп лежал гордый, одинокий и безответный. — Одной гордостью и отвагой Россию не возьмешь, — подумал Григорий и пошел к притаившемуся в розовой мгле городу. Бои, по слухам, шли в нескольких километрах за Калугой.
Из избушки вышел крепкий, ладно скроенный паренек в черной ватной телогрейке, черных ватных штанах и серых валенках. Холодный ветер трепал негустые русые волосы на круглой голове. Паренек больше всего напоминал Григорию концлагерного десятника из раскулаченных. Посмотрев на пополнение спокойными серыми глазами, паренек спросил:
— Стрелять из винтовки умеете?
— Нет, — ответил Григорий, — знаем теоретически миномет.
Паренек иронически усмехнулся:
— Минометов у меня для вас нет, а ночью вам придется идти в бой с винтовкой.
— В бой… — сердце у Григория екнуло. Паренек сказал это так просто, как десятник сказал бы вновь прибывшим рабочим: — Ну что же, ребята, сегодня день отдохнете, а завтра на работу.
— Утром ели? — спросил паренек, так же тихо и ласково, как говорил, видимо, всегда.
— Ели, — ответили красноармейцы.
— Тогда занесите вещи в избу и пойдемте. Снег в овраге был чистый, глубокий, нетронутый. Почерневшее жестяное ведро четко выделялось на голубоватом фоне, Паренек-комвзвод растоптал вокруг себя хрупкий, хрустящий снег и лег на живот, сильно раскинув ноги.
— Целиться надо так, — он вскинул винтовку и прицелился, — спускать курок будете, не рвите, а спускайте мягко, постепенно. Теперь ложитесь и стреляйте по очереди.
Все прибывшие стали ложиться и выпускать по обойме. Никто не попал в ведро, Паренек покачал головой;
— Пополнение! Потому нашего брата так и бьют. Я неделю тут воюю: за неделю трех комвзводов убили. Последнего вчера ночью… а теперь вот самого назначили. — Комзвод посмотрел на своих солдат пустым взглядом, взял винтовку и пошел к деревне.
На обед получили много пшена и мяса. Ни хлеба, ни соли не было. Готовила хозяйка: быстрая, решительная женщина лет сорока.
— Соли дала своей, — ворчала она у печки. — Командиры ваши жрут небось не так, а солдат без хлеба и соли…
— Не ругайся, мамаша, — возразил комвзвод, — я вот командир, а есть буду вместе с солдатами.
— Знаю какой ты командир! — набросилась на него хозяйка, — вчера еще солдатом был. В бой некого посылать, вот ты и командир… Вон у Марьи капитан и комиссар живут, те с солдатами есть не станут. Знаем мы их!
Наевшись досыта каши с мясом, Григорий неудержимо захотел спать. В комнате за кухней на полу была постлана солома и Григорий сладко вытянулся. — Как тепло и как сытно… Григорий забыл о войне и заснул без снов, как ребенок.
