Около Григория собирается кучка красноармейцев. В этот момент прошедшие вперед резко сворачивают и прямо целиной идут к деревне. Григорий лезет по колено в снегу и видит, что по всему полю между деревней и дорогой копошатся черные точки. Зрелище напоминает атаку укрепленного пункта противника. Теперь Григорий не боится, что его обвинят в дезертирстве: больше половины колонны самовольно свернуло с дороги. Теперь надо суметь попасть в теплую избу. К деревне идет около двух тысяч, домов не больше тридцати, надо успеть занять место. Первый дом полон, у дверей толпа, слышен голос хозяйки:
— Родимые, и рада бы, да сами видите: полно у меня, полно, сени и те полны!
Григорий бежит дальше под гору к последним долам. Слава Богу! Там только что разбудили хозяев и Григорий поспевает за последним вошедшим бойцом.
Длинная полутемная изба без перегородок. С печки из-под тряпья на вошедших глядят испуганные! ребятишки. Старик хозяин в стоптанных валенках и! полушубке идет за сеном. Хозяйка поспешно отодвигает стол в самый угол и убирает лавки. Появляется сено — холодное, душистое. Им застилают весь пол; Григорию достается место у двери, рядом с лавкой, на которой стоят ведра. Пахнет сеном, сыростью и жестью. Мягко, и от большого количества людей изба быстро согревается. Григорий ложится на шинель и кладет вещевой мешок под голову. Хорошо!
В дверь стучат. Открывать бессмысленно: весь пол занят. Хозяин через окно кричит, чтобы шли дальше. Опять стучат. Хозяин молчит, стук прекращается. Григорий начинает забываться. Снова стучат. На этот раз тихо и нерешительно. Григорий слышит недовольный женский голос:
— Полно, полно у нас, проходи дальше.
Водворяется тишина. Из-за двери слышен очень тонкий детский голосок:
— Пусти, тетенька, замерзаю!
Дверь скрипит. Григорий открывает глаза и видит в облаке пара тщедушную фигурку, шапку, надвинутую на глаза, и очень тоненькую шею, беспомощно торчащую из чрезмерно широкого ворота шинели.
Как же это тебя такого призвали?? — растерянно говорит хозяйка и вдруг всхлипывает. Непреодолимая сила закрывает глаза Григория. — Как же тебя зовут? — спрашивает женский голос.
— Андрей Андреев, — отвечает солдатик.
— Полезай, Андрюша, на печку к ребятам, — говорит хозяйка.
Все сливается в сознании Григория и он засыпает. Иногда он слышит сквозь сон, как стучат в дверь, потом в окно, потом опять в дверь, но никого уже в избу не пускают.
Утром Григорий ест вместе с другими красноармейцами вареную картошку из громадного черного чугуна и расспрашивает хозяйку про немцев. Хозяйка охотно рассказывает. Красноармейцы слушают внимательно и жуют. Из их ртов идет пар не от мороза, а от горячей картошки. Андрей Андреев сидит против Григория. Лицо у него бледное, глаза голубые, нос тонкий, рот маленький. Ворот гимнастерки так же широк, как ворот шинели.
— Какие немцы? — ласково-иронически начинает хозяйка, — таких вот ребятишек, как Андрюша, у них в армии нет, войско рослое: молодец к молодцу. Все больше на автомобилях да на мотоциклах ездят.
— А обижали вас? — спрашивает Григорий.
— Обижать не обижали, — отвечает хозяйка и глядит строго на Григория, — Гусей поели…
— К печке никого из нас не подпускали, — подходит к столу хозяин. — Жрали с утра до вечера! Ощипят сразу несколько кур и в котел, а потом разденутся донага и вшей бьют прямо при бабах — срамотища!
— А кого-нибудь расстреляли? — спрашивает Андрюша и глаза у него от страха круглеют.
— Расстреливать никого не расстреливали, — хозяин делает безразличное лицо. — Председателя колхоза старостой назначили, так его, когда наши вернулись, один командир из нагана застрелил.
Водворяется неловкое молчание. Все жуют картошку, обжигая язык и губы.
