— Десятка, туз… будешь делить паек, отдам, громко шептал взводный. Морда у него была толстая, тело жирное, облитое салом, глаза заляпаны складками век. — Сдавай ишшо! — возглашал снова взводный.
— Так у тебя денег нет! — хрипел чей-то пропитой баритон.
— Денег нет? А махорка на что? Вот она пачка непочатая, — отвечал взводный.
Раздавалось залихватское щелкание карт. Деньги весной сорок второго года ценились не высоко: стограммовый сухарь солдаты продавали за сто рублей, а за пачку махорки давали несколько сухарей.
Григорий лежал, обдумывая в сотый раз способ перехода к немцам так, чтобы не подвести Леночку и не навредить еще больше Кате. Еврей, чуть не попавший вместе с Григорием в гвардию, лежал рядом. Трижды раненому рабочему удалось остаться под Москвой.
— Ну как, Семен Яковлевич, повоюем? — обернулся Григорий к еврею.
— Повоюем! — зло буркнул Семен Яковлевич.
Бедняга! Ему и к немцам переходить нельзя, — подумал Григорий, глядя на тщедушную фигуру еврея.
Семен Яковлевич был по профессии наборщик и подозрительно покашливал. Слабые легкие спасли его, однако, только от первого набора. В 42-ом году освобождения почти не давали. Попади такой парень на передовую зимой: в один день ему конец от одного мороза! — подумал Григорий.
— А в морду хочешь? — заорал на весь вагон взводный. Ему снова не удалось сорвать банк.
Семен Яковлевич вздрогнул и с опаской покосился в сторону начальства. Поезд остановился так резко, что игравшие в карты повалились друг на друга, а свечка, прилепленная к ящику, служившему столом, упала вниз и потухла. Темнота наполнилась сопением, смешками и матерной руганью, потом кто-то открыл дверь теплушки и громко крикнул:
— Выходи, воздушная тревога!
Григорий подхватил вещевой мешок и спрыгнул на насыпь. Было сыро. Белый пар от паровоза полз вдоль состава. Силуэты невысоких деревьев обступали притаившийся эшелон. Идя вглубь леса, Григорий чувствовал под ногами мягкий, влажный полог гнилых листьев. Самолеты гудели где-то очень далеко, потом из этого далека донеслись глухие взрывы. Взводы перепутались. Никто даже не пытался привести их в порядок. Солдаты ходили, шурша мокрыми листьями, переговаривались и курили. Опять, как зимой, — вспомнил Григорий, — только теперь нет мороза и безразлично где горевать: в окопе или же в лесу. Здесь по крайней мере безопаснее…
Поезд дернулся и медленно пополз назад. Некоторые солдаты бросились было к вагонам, но тут же вернулись. Кто-то им разъяснил, что высаживаться надо было в шести километрах дальше, но станцию бомбят и поэтому поезд возвратится, а солдаты должны дожидаться дальнейших приказаний.
Пошел час, стал накрапывать дождь. Садиться на мокрую землю не хотелось, стоять надоело. Красноармейцы начали ругаться и расходиться по лесу в поисках места, где можно было бы хоть посидеть под густой елью. Григорий наткнулся в темноте на Семена Яковлевича. Семен Яковлевич продрог и был в самом скверном настроении.
— Ищу и не могу найти никого из начальства, — сказал он раздражённо. — Говорят, что простоим до утра потому, что командир эшелона ушел на станцию, а туда шесть километров. Считайте же сами: в оба конца по темному лесу минимум три часа хода, да еще пока сообразят, что предпринять, да закусят, да выпьют… — Семен Яковлевич делался всё язвительнее.
— Надо найти какую-нибудь деревню, переночевать, а утром идти на станцию, — предложил Григорий.
— А чтобы нас не обвинили в дезертирстве, захватить с собой побольше народу, — сразу ухватился за мысль Григория Семен Яковлевич.
Ближайшая опушка оказалась недалеко, хотя и в противоположном от станции направлении. Григорий и Семен Яковлевич вышли на нее в сопровождении целого взвода, набранного дорогой. За опушкой начиналось большое поле, за полем чернели силуэты домов. Со всех сторон слышались человеческие голоса, — это красноармейцы проявляли «военную смекалку» в поисках теплого ночлега.
— Вы же видите, не одни мы решили сами о себе позаботиться, — обрадовался Семен Яковлевич.
Идти по грязному полю было много неприятнее, чем по мокрой листве. Когда дошли до деревни, оказалось, что в ней расквартирован уже строительный батальон и подошло много солдат из эшелона. Началась обычная канитель с обходом домов в поисках свободного места на полу.
На другой день Григорий, Семен Яковлевич и десяток красноармейцев подходили к станции назначения эшелона. Было около десяти часов утра. Голод давал себя чувствовать. В деревне, где ночевали, поесть не удалось. Помимо голода, Григорий беспокоился, как бы не попасть под обвинение в дезертирстве. За дезертирство и так называемые самовольные отлучки судили и приговаривали к штрафным батальонам.
Кругом главного здания вокзала валялись обломки вагонов, шпалы, вывороченные рельсы и какие-то ящики. От самого здания остался только фундамент.
— Куда же теперь идти? — остановился Семен Яковлевич. В голосе его звучала тревожная нотка.
Справа, в стороне от главного здания вокзала, торчала уцелевшая от разгрома водонапорная башня. Внизу башни была дверь.
