Проработавъ восемь часовъ на перекладкѣ досокъ и бревенъ, мы ощутили съ достаточной ясностью: при существующемъ уровнѣ питанія и тренированности мы не то что ста тридцати пяти, а пожалуй, и тридцати пяти процентовъ не выработаемъ. Хорошо, попалась добрая душа, которая поставила намъ сто тридцать пять процентовъ. А если завтра доброй души не окажется? Перспективы могутъ быть очень невеселыми.
Я догналъ нашего бригадира, угостилъ его папироской и завелъ съ нимъ разговоръ о предстоящихъ намъ работахъ и о томъ, кто, собственно, является нашимъ начальствомъ на этихъ работахъ. Къ термину "начальство" нашъ бригадиръ отнесся скептически.
— Э, какое тутъ начальство, все своя бражка.
Это объясненіе меня не удовлетворило. Внѣшность бригадира была нѣсколько путаной: какая же "бражка" является для него "своей"? Я переспросилъ.
— Да въ общемъ же — свои ребята. Рабочая публика.
Это было яснѣе, но не на много. Во-первыхъ, потому, что сейчасъ въ Россіи нѣтъ слоя, болѣе разнокалибернаго, чѣмъ пресловутый рабочій классъ, и, во-вторыхъ, потому, что званіемъ рабочаго прикрывается очень много очень разнообразной публики: и урки, и кулаки, и дѣлающіе карьеру активисты, и интеллигентская молодежь, зарабатывающая пролетарскіе мозоли и пролетарскій стажъ, и многіе другіе.
— Ну, знаете, рабочая публика бываетъ ужъ очень разная.
Бригадиръ беззаботно передернулъ плечами.
— Гдѣ разная, а гдѣ и нѣтъ. Тутъ гаражи, электростанціи, мастерскія, мельницы. Кого попало не поставишь. Тутъ завѣдуютъ рабочіе, которые съ квалификаціей, съ царскаго времени рабочіе.
Квалифицированный рабочій, да еще съ царскаго времени — это было уже ясно, опредѣленно и весьма утѣшительно. Сто тридцать пять процентовъ выработки, лежавшіе въ моемъ карманѣ, потеряли характеръ пріятной неожиданности и пріобрѣли нѣкоторую закономѣрность: рабочій — всамдѣлишный, квалифицированный, да еще царскаго времени, не могъ не оказать намъ, интеллигентамъ, всей той поддержки, на которую онъ при данныхъ обстоятельствахъ могъ быть способенъ. Правда, при "данныхъ обстоятельствахъ" нашъ, еще неизвѣстный мнѣ, комендантъ кое-чѣмъ и рисковалъ: а вдругъ бы кто-нибудь разоблачилъ нашу фактическую выработку? Но въ Совѣтской Россіи люди привыкли къ риску и къ риску не только за себя самого.
Не знаю, какъ кто, но лично я всегда считалъ теорію разрыва интеллигенціи съ народомъ — кабинетной выдумкой, чѣмъ-то весьма близкимъ къ такъ называемымъ сапогамъ всмятку, однимъ изъ тѣхъ изобрѣтеній, на которыя такъ охочи и такіе мастера русскіе пишущіе люди. Сколько было выдумано всякихъ міровоззрѣнческихъ, мистическихъ, философическихъ и потустороннихъ небылицъ! И какая отъ всего этого получилась путаница въ терминахъ, понятіяхъ и мозгахъ! Думаю, что ликвидація всего этого является основной, насущнѣйшей задачей русской мысли, вопросомъ жизни и смерти интеллигенціи, не столько подсовѣтской — тамъ процессъ обезвздориванія мозговъ "въ основномъ" уже продѣланъ — сколько эмигрантской.
...Въ 1921-22 году Одесса переживала такъ называемые "дни мирнаго возстанія". "Рабочіе" ходили по квартирамъ "буржуазіи" и грабили все, что де-юре было лишнимъ для буржуевъ и де-факто казалось нелишнимъ для возставшихъ. Было очень просто сказать: вотъ вамъ ваши рабочіе, вотъ вамъ русскій рабочій классъ. А это былъ никакой не классъ, никакіе не рабочіе. Это была портовая шпана, лумпенъ-пролетаріатъ Молдаванки и Пересыпи, всякіе отбившіеся люди, такъ сказать, генеалогическій корень нынѣшняго актива. Они не были рабочими въ совершенно такой же степени, какъ не былъ интеллигентомъ дореволюціонный околодочный надзиратель, бившій морду пьяному дворнику, какъ не былъ интеллигентомъ — то-есть профессіоналомъ умственнаго труда — старый баринъ, пропивавшій послѣднія закладныя.
Всѣ эти мистически кабинетныя теоріи и прозрѣнія сыграли свою жестокую роль. Они раздробили единый народъ на противостоящія другъ другу группы. Отбросы классовъ были представлены, какъ характерные представители ихъ. Большевизмъ, почти геніально использовавъ путаницу кабинетныхъ мозговъ, извлекъ изъ нея далеко не кабинетныя послѣдствія.
Русская революція, которая меня, какъ и почти всѣхъ русскихъ интеллигентовъ, спихнула съ "верховъ" — въ моемъ случаѣ, очень относительныхъ — и погрузила въ "низы" — въ моемъ случаѣ, очень неотносительные (уборка мусорныхъ ямъ въ концлагерѣ — чего ужъ глубже) — дала мнѣ блестящую возможность провѣрить свои и чужія точки зрѣнія на нѣкоторые вопросы. Долженъ сказать откровенно, что за такую провѣрку годомъ концентраціоннаго лагеря заплатить стоило. Склоненъ также утверждать, что для нѣкоторой части россійской эмиграціи годъ концлагеря былъ бы великолѣпнымъ средствомъ для протиранія глазъ и приведенія въ порядокъ мозговъ. Очень вѣроятно, что нѣкоторая группа новыхъ возвращенцевъ этимъ средствомъ принуждена будетъ воспользоваться.
