...Я сижу въ пріемной. Здѣсь — центръ ББКовскаго ГПУ. Изъ кабинетовъ выходятъ и входятъ какія-то личности пинкертоновскаго типа... Тащатъ какихъ-то арестованныхъ. Рядомъ со мною, подъ охраной двухъ оперативниковъ, сидитъ какой-то старикъ, судя по внѣшнему виду — священникъ. Онъ прямо, не мигая, смотритъ куда-то вдаль, за стѣнки третьяго отдѣла, и какъ будто подсчитываетъ оставшіеся ему дни его земной жизни... Напротивъ — какой-то неопредѣленнаго вида парень съ лицомъ изможденнымъ до полнаго сходства съ лицомъ скелета... Какая-то женщина беззвучно плачетъ, уткнувшись лицомъ въ свои колѣни... Это, видимо, люди, ждущіе разстрѣла, — мелкоту сюда не вызываютъ... Меня охватываетъ чувство какого-то гнуснаго, липкаго отвращенія — въ томъ числѣ и къ самому себѣ: почему я здѣсь сижу не въ качествѣ арестованнаго, хотя и я вѣдь заключенный... Нѣтъ, нужно выкарабкиваться и бѣжать, бѣжать, бѣжать...
Приходитъ Гольманъ съ бумажкой въ рукѣ.
— Вотъ это — для перевода васъ на первый лагпунктъ и прочее, подписано Радецкимъ... — Гольманъ недоумѣнно и какъ будто чуть чуть недовольно пожимаетъ плечами... — Радецкій вызываетъ васъ къ себѣ съ сыномъ... Какъ будто онъ васъ знаетъ... Завтра въ девять утра...
О Радецкомъ я не знаю рѣшительно ничего, кромѣ того, что онъ, такъ сказать, Дзержинскій или Ягода — въ карельскомъ и ББКовскомъ масштабѣ. Какого чорта ему отъ меня нужно? Да еще и съ Юрой? Опять въ голову лѣзутъ десятки безпокойныхъ вопросовъ...
Вечеромъ ко мнѣ подходитъ начальникъ колонны:
— Солоневичъ старшій, къ начальнику лагпункта.
Видъ у начальника колонны мрачно-угрожающій: вотъ теперь-то ты насчетъ загибовъ не поговоришь... Начальникъ лагпункта смотритъ совсѣмъ уже — правда, этакимъ низовымъ, "волостного масштаба" — инквизиторомъ.
— Ну-съ, гражданинъ Солоневичъ, — начинаетъ онъ леденящимъ душу тономъ, — потрудитесь-ка вы разъяснить намъ всю эту хрѣновину.
На столѣ у него — цѣлая кипа моихъ пресловутыхъ требованій... А у меня въ карманѣ — бумажка за подписью Радецкаго.
— Загибчики все разъяснялъ, — хихикаетъ начальникъ колонны.
У обоихъ — удовлетворенно сладострастный видъ: вотъ, дескать, поймали интеллигента, вотъ мы его сейчасъ... Во мнѣ подымается острая рѣжущая злоба, злоба на всю эту стародубцевскую сволочь. Ахъ, такъ думаете, что поймали? Ну, мы еще посмотримъ, кто — кого.
— Какую хрѣновину? — спрашиваю я спокойнымъ тономъ. — Ахъ, это? Съ требованіями?... Это меня никакъ не интересуетъ.
— Что вы тутъ мнѣ дурака валяете, — вдругъ заоралъ начальникъ колонны. — Я васъ, мать вашу...
Я протягиваю къ лицу начальника колонны лагпункта свой кулакъ:
— А вы это видали? Я вамъ такой матъ покажу, что вы и на Лѣсной Рѣчкѣ не очухаетесь.
По тупой рожѣ начальника, какъ тѣни по экрану, мелькаетъ ощущеніе, что если нѣкто поднесъ ему кулакъ къ носу, значитъ, у этого нѣкто есть какія-то основанія не бояться, мелькаетъ ярость, оскорбленное самолюбіе и — многое мелькаетъ: совершенно то же, что въ свое время мелькало на лицѣ Стародубцева.
— Я вообще съ вами разговаривать не желаю, — отрѣзываю я. — Будьте добры заготовить мнѣ на завтра препроводительную бумажку на первый лагпунктъ.
Я протягиваю начальнику лагпункта бумажку, на которой надъ жирнымъ краснымъ росчеркомъ Радецкаго значится: "Такого-то и такого-то немедленно откомандировать въ непосредственное распоряженіе третьяго отдѣла. Начальнику перваго лагпункта предписывается обезпечить указанныхъ"...
Начальнику перваго лагпункта предписывается, а у начальника третьяго лагпункта глаза на лобъ лѣзутъ. "Въ непосредственное распоряженіе третьяго отдѣла!" Значитъ — какой-то временно опальный и крупной марки чекистъ. И сидѣлъ-то онъ не иначе, какъ съ какимъ-нибудь "совершенно секретнымъ предписаніемъ"... Сидѣлъ, высматривалъ, вынюхивалъ...
Начальникъ лагпункта вытираетъ ладонью вспотѣвшій лобъ... Голосъ у него прерывается...
— Вы ужъ, товарищъ, извините, сами знаете, служба... Всякіе тутъ люди бываютъ... Стараешься изо всѣхъ силъ ... Ну, конечно, и ошибки бываютъ... Я вамъ, конечно, сейчасъ же... Подводочку вамъ снарядимъ — не нести же вамъ вещички на спинѣ... Вы ужъ, пожалуйста, извините.
Если бы у начальника третьяго лагпункта былъ хвостъ — онъ бы вилялъ хвостомъ. Но хвоста у него нѣтъ. Есть только безпредѣльное лакейство, созданное атмосферой безпредѣльнаго рабства...
— Завтра утречкомъ все будетъ готово, вы ужъ не безпокойтесь... Ужъ, знаете, такъ вышло, вы ужъ извините...
Я, конечно, извиняю и ухожу. Начальникъ колонны забѣгаетъ впередъ и открываетъ передо мной двери... Въ баракѣ Юра меня спрашиваетъ, отчего у меня руки дрожать... Нѣтъ, нельзя жить, нельзя здѣсь жить, нельзя здѣсь жить... Можно сгорѣть въ этой атмосферѣ непрерывно сдавливаемыхъ ощущеній ненависти, отвращенія и безпомощности... Нельзя жить! Господи, когда же я смогу, наконецъ, жить не здѣсь?..
