— Да, оно, конечно, повезло... И, главное, во время. Хотя... Если бы опасность со стороны начальника лагпункта обрисовалась нѣсколько раньше — я бы и раньше пошелъ въ "Динамо: въ данномъ положеніи идти больше было некуда. А почему бы "Динамо" могло бы не взять меня на работу?
На другой день мы съ Медоваромъ пошли въ третій отдѣлъ "оформлять" мое назначеніе. "А, это пустяки, — говорилъ Медоваръ, — одна формальность. Гольманъ, нашъ секретарь, подпишетъ — и все въ шляпѣ"...
— Какой Гольманъ? Изъ высшаго совѣта физкультуры?
— Ну, да. Какой же еще?
Розовыя перспективы стали блекнуть. Гольманъ былъ однимъ изъ тѣхъ активистовъ, которые дѣлали карьеру на политизаціи физкультуры, я былъ однимъ изъ немногихъ, кто съ этой политизаціей боролся, и единственный, который изъ этой борьбы выскочилъ цѣликомъ. Гольманъ же, послѣ одной изъ моихъ перепалокъ съ нимъ, спросилъ кого-то изъ присутствующихъ:
— Какой это Солоневичъ? Тотъ, что въ Соловкахъ сидѣлъ?
— Нѣтъ, это братъ его сидѣлъ.
— Ага... Такъ передайте ему, что онъ тоже сядетъ.
Мнѣ, конечно, передали.
Гольманъ, увы, оказался пророкомъ. Не знаю, примиритъ ли его эти ощущеніе съ проектомъ моей работы въ Динамо. Однако, Гольманъ встрѣтилъ меня весьма корректно, даже нѣсколько церемонно. Долго и въѣдчиво разспрашивалъ, за что я, собственно, сѣлъ, и потомъ сказалъ, что онъ противъ моего назначенія ничего не имѣетъ, но что онъ надѣется на мою безусловную лояльность:
— Вы понимаете, мы вамъ оказываемъ исключительное довѣріе, и если вы его не оправдаете...
Это было ясно и безъ его намековъ, хотя никакого "довѣрія", а тѣмъ паче исключительнаго, Гольманъ мнѣ не оказывалъ.
— Приказъ по линіи "Динамо" подпишу я. А по лагерной линіи Медоваръ получитъ бумажку отъ Радецкаго о вашемъ переводѣ и устройствѣ. Ну, пока...
Я пошелъ въ "Динамо" поговорить съ Батюшковымъ: какъ дошелъ онъ до жизни такой. Ходъ оказался очень простымъ, съ тѣмъ только осложненіемъ, что по поводу этой политизаціи Батюшковъ получилъ не пять лѣтъ, какъ остальные, а десять лѣтъ, какъ бывшій офицеръ. Пять лѣтъ онъ уже отсидѣлъ, часть изъ нихъ на Соловкахъ. Жизнь его оказалась не столь уже курортной, какъ онъ описывалъ: на волѣ осталась жена съ ребенкомъ...
Черезъ часа два съ разстроеннымъ видомъ пришелъ Медоваръ.
— Эхъ, ничего съ вашимъ назначеніемъ не вышло. Стопроцентный провалъ. Вотъ чортъ бы его подралъ...
Стало очень безпокойно. Въ чемъ дѣло?...
— А я знаю? Тамъ, въ третьемъ отдѣлѣ, оказывается, на васъ какое-то дѣло лежитъ. Какія-то тамъ бумаги вы въ подпорожскомъ отдѣленіи украли. Я говорю Гольману, вы же должны понимать, зачѣмъ Солоневичу какія-то тамъ бумаги красть, развѣ онъ такой человѣкъ... Гольманъ говоритъ, что онъ знать ничего не знаетъ... Разъ Солоневичъ такими дѣлами и въ лагерѣ занимается...
Я соображаю, что это тотъ самый Стародубцевскій доносъ, который я считалъ давно ликвидированнымъ. Я пошелъ къ Гольману. Гольманъ отнесся ко мнѣ по прежнему корректно, но весьма сухо. Я повторилъ свой старый доводъ: если бы я сталъ красть бумаги съ цѣлью, такъ сказать, саботажа, я укралъ бы какія угодно, но только не тѣ, по которымъ семьдесятъ человѣкъ должны были освобождаться. Гольманъ пожалъ плечами:
— Мы не можемъ вдаваться въ психологическія изысканія. Дѣло имѣется, и вопросъ полностью исчерпанъ.
Я рѣшаю ухватиться за послѣднюю соломинку, за Якименко — ненадежная соломинка, но чѣмъ я рискую?
— Начальникъ УРО, тов. Якименко, вполнѣ въ курсѣ этого дѣла. По его приказу это дѣло въ подпорожскомъ отдѣленіи было прекращено.
— А вы откуда это знаете?
— Да онъ самъ мнѣ сказалъ.
— Ахъ, такъ? Ну, посмотримъ, — Гольманъ снялъ телефонную трубку.
— Кабинетъ начальника УРО. Тов. Якименко? Говоритъ начальникъ оперативной группы Гольманъ... Здѣсь у насъ въ производствѣ имѣется дѣло по обвиненію нѣкоего Солоневича въ кражѣ документовъ подпорожскаго УРЧ... Ага? Такъ, такъ... Ну, хорошо. Пустимъ на прекращеніе. Да, здѣсь. Здѣсь, у меня въ кабинетѣ, — Гольманъ протягиваетъ мнѣ трубку.
— Вы, оказывается, здѣсь, — слышу голосъ Якименки. — А сынъ вашъ? Великолѣпно! Гдѣ работаете?
Я сказалъ, что вотъ собираюсь устраиваться по старой спеціальности — по спорту...
— Ага, ну, желаю вамъ успѣха. Если что-нибудь будетъ нужно — обращайтесь ко мнѣ.
И тонъ, и предложенія Якименки оставляютъ во мнѣ недоумѣніе. Я такъ былъ увѣренъ, что Якименки знаетъ всю исторію съ бамовскими списками и что мнѣ было бы лучше ему и на глаза не показываться — и вотъ...
— Значитъ, вопросъ урегулированъ. Очень радъ. Я знаю, что вы можете работать, если захотите. Но, тов. Солоневичъ, никакихъ преній! Абсолютная дисциплина!
— Мнѣ сейчасъ не до преній.
— Давно бы такъ — не сидѣли бы здѣсь. Сейчасъ я занесу Радецкому для подписи бумажку насчетъ васъ. Посидите въ пріемной, подождите...
