На "міровой спартакіадѣ" 1928 года я въ качествѣ судьи снялъ съ бѣговой дорожки одного изъ динамовскихъ чемпіоновъ, который съ заранѣе обдуманнымъ намѣреніемъ разодралъ шипами своихъ бѣговыхъ туфель ногу своего конкурента. Конкурентъ выбылъ со спортивнаго фронта навсегда. Чемпіонъ же, уходя съ дорожки, сказалъ мнѣ: "ну, мы еще посмотримъ". Въ тотъ же день вечеромъ я получилъ повѣстку въ ГПУ: невеселое приглашеніе. Въ ГПУ мнѣ сказали просто, внушительно и свирѣпо: чтобы этого больше не было. Этого больше и не было: я въ качествѣ судьи предпочелъ въ дальнѣйшемъ не фигурировать...
Нужно отдать справедливость и "Динамо": своихъ чемпіоновъ оно кормитъ блестяще — это одинъ изъ секретовъ спортивныхъ успѣховъ СССР. Иногда эти чемпіоны выступаютъ подъ флагомъ профсоюзовъ, иногда подъ военнымъ флагомъ, иногда даже отъ имени промысловой коопераціи — въ зависимости отъ политическихъ требованій дня. Но всѣ они прочно закуплены "Динамо".
Въ тѣ годы, когда я еще могъ ставить рекорды, мнѣ стоило большихъ усилій отбояриться отъ приглашеній "Динамо": единственной реальной возможностью было прекратить всякую тренировку (по крайней мѣрѣ, оффиціальную). Потомъ наши дружественныя отношенія съ "Динамо" шли, все ухудшаясь и ухудшаясь, и если я сѣлъ въ лагерь не изъ-за "Динамо", то это, во всякомъ случаѣ, не отъ избытка симпатіи ко мнѣ со стороны этой почтенной организаціи. Въ силу всего этого, а также и статей моего приговора, я въ "Динамо" рѣшилъ не идти. Настроеніе было окаянное.
Я зашелъ въ кабинку монтеровъ, гдѣ Юра и Пиголица сидѣли за своей тригонометріей, а Мухинъ чинилъ валенокъ. Юра сообщилъ, что его дѣло уже въ шляпѣ и что Мухинъ устраиваетъ его монтеромъ. Я выразилъ нѣкоторое сомнѣніе: люди чиномъ покрупнѣе Мухина ничего не могутъ устроить... Мухинъ пожалъ плечами.
— А мы — люди маленькіе, такъ у насъ это совсѣмъ просто: вотъ сейчасъ перегорѣла проводка у начальника третьей части — такъ я ему позвоню, что никакой возможности нѣту: всѣ мастера въ дежурствѣ, не хватаетъ рабочихъ рукъ. Посидитъ вечеръ безъ свѣта — какое угодно требованіе подпишетъ...
Стало легче на душѣ. Если даже меня попрутъ куда-нибудь, а Юра останется — останется и возможность черезъ медгорскихъ знакомыхъ вытащить меня обратно... Но все-таки...
По дорогѣ изъ кабинки я доложилъ Юрѣ о положеніи дѣлъ на моемъ участкѣ фронта. Юра взъѣлся на меня сразу: конечно, нужно идти въ "Динамо", если тамъ на устройство есть хоть одинъ шансъ изъ ста. Мнѣ идти очень не хотѣлось. Такъ мы съ Юрой шествовали и ругались... Я представлялъ себѣ, что даже въ удачномъ случаѣ мнѣ не безъ злорадства скажутъ: ага, когда мы васъ звали — вы не шли... Ну, и такъ далѣе. Да и шансы-то были нулевые... Впослѣдствіи оказалось, что я сильно недооцѣнилъ большевицкой реалистичности и нѣкоторыхъ другихъ вещей... Словомъ, въ результатѣ этой перепалки, я уныло поволокся въ "Динамо".
На территоріи вольнаго города расположенъ динамовскій стадіонъ. На стадіонѣ — низенькое деревянные домики: канцеляріи, склады, жилища служащихъ... Въ первой комнатѣ — билліардный залъ. На двери (второй) — надпись: "Правленіе "Динамо". Вхожу. Очки запотѣли, снимаю ихъ и, почти ничего не видя, спрашиваю:
— Могу я видѣть начальника учебной части?
Изъ за письменнаго стола подымается нѣкто туманный и, уставившись въ меня, нѣкоторое время молчитъ. Молчу и я. И чувствую себя въ исключительно нелѣпомъ положеніи.
Нѣкто туманный разводитъ руками:
— Елки-палки или, говоря вѣжливѣе, сапенъ-батонъ. Какими путями вы, товарищъ Солоневичъ, сюда попали? Или это, можетъ быть, вовсе не вы?
— Повидимому, это — я. А попалъ, какъ обыкновенно, — по этапу.
— И давно? И что вы теперь дѣлаете?
— Примѣрно, мѣсяцъ. Чищу уборныя.
— Ну, это же, знаете, совсѣмъ безобразіе. Что, вы не знали, что существуетъ ББКовское отдѣленіе "Динамо"? Словомъ, съ этой секунды вы состоите на службѣ въ пролетарскомъ спортивномъ обществѣ "Динамо" — о должности мы поговоримъ потомъ. Ну, садитесь, разсказывайте.
Я протеръ очки. Передо мною — фигура, мнѣ вовсе неизвѣстная, но, во всякомъ случаѣ, ясно выраженный одесситъ: его собственная мамаша не могла бы опредѣлить процентъ турецкой, еврейской, греческой, русской и прочей крови, текущей въ его жилахъ. На крѣпкомъ туловищѣ — дубовая шея, на ней — жуликовато-добродушная и энергичная голова, покрытая густой черной шерстью... Гдѣ это я могъ его видѣть? Понятія не имѣю. Я сажусь.
— Насчетъ моей работы въ "Динамо" дѣло, мнѣ кажется, не такъ просто. Мои статьи...
— А плевать намъ на ваши статьи. Очень мнѣ нужны ваши статьи. Я о нихъ даже и спрашивать не хочу. Что, вы будете толкать штангу статьями или вы ее будете толкать руками? Вы раньше разсказывайте.
Я разсказываю.
