И никакой вохровецъ, когда я буду нести въ укромное мѣсто въ лѣсу свой набитый продовольствіемъ рюкзакъ, въ этотъ рюкзакъ не полѣзетъ, ибо и онъ будетъ знать о моемъ великомъ блатѣ у Успенскаго — я уже позабочусь, чтобы онъ объ этомъ зналъ... И онъ будетъ знать еще о нѣкоторыхъ возможностяхъ, изложенныхъ ниже...
Въ моемъ распоряженіи окажутся такія великія блага, какъ тапочки — я ихъ могу дать, а могу и не дать... И человѣкъ будетъ ходить либо въ пудовыхъ казенныхъ сапожищахъ, либо на своихъ голыхъ частно-собственническихъ подошвахъ.
И, наконецъ, если мнѣ это понадобится, я приду, напримѣръ, къ завѣдующему ларькомъ товарищу Аведисяну и предложу ему полтора мѣсяца жратвы, отдыха и сладкаго бездумья на моемъ вичкинскомъ курортѣ. На жратву Аведисяну наплевать и онъ можетъ мнѣ отвѣтить:
Нашъ братъ презираетъ совѣтскую власть,
И даръ мнѣ твой вовсе не нуженъ.
Мы сами съ усами и кушаемъ всласть
На завтракъ, обѣдъ и на ужинъ...
Но объ отдыхѣ, объ единственномъ днѣ отдыха за всѣ свои 6 лѣтъ лагернаго сидѣнія, Аведисянъ мечтаетъ всѣ эти 6 лѣтъ. Онъ, конечно, воруетъ — не столько для себя, сколько для начальства. И онъ вѣчно дрожитъ — не столько за себя, сколько за начальство. Если влипнетъ онъ самъ — ерунда, начальство выручить — только молчи и не болтай. Но если влипнетъ начальство? Тогда — пропалъ. Ибо начальство, чтобы выкрутиться — свалитъ все на Аведисяна, и некому будетъ Аведисяна выручать, и сгніетъ Аведисянъ гдѣ-нибудь на Лѣсной Рѣчкѣ...
Аведисянъ облизнется на мой проектъ, мечтательно посмотритъ въ окно на недоступное ему голубое небо, хотя и не кавказское, а только карельское, но все же небо, и скажетъ этакъ безнадежно:
— Полтора мѣсяца? Хотя бы полтора дня... Но, товарищъ Солоневичъ, ничего изъ этого не выйдетъ... Не отпустятъ...
Я знаю, его очень трудно вырвать. Безъ него начальству придется сызнова и съ новымъ человѣкомъ налаживать довольно сложную систему воровства. Хлопотливо и небезопасно...
Но я скажу Аведисяну небрежно и увѣренно:
— Ну, ужъ это вы, т. Аведисянъ, предоставьте мнѣ.
И я пойду къ Дорошенкѣ, начальнику лагпункта.
Здѣсь могутъ быть два основныхъ варіанта:
1. Если начальникъ лагпункта человѣкъ умный и съ нюхомъ, то онъ отдастъ мнѣ Аведисяна безъ всякихъ разговоровъ. Или, если съ Аведисяномъ будетъ дѣйствительно трудно, скажетъ мнѣ:
— Знаете что, т. Солоневичъ, мнѣ очень трудно отпустить Аведисяна. Ну, вы знаете — почему, вы человѣкъ бывалый... Пойдите лучше къ начальнику отдѣленія т. Поккалну и поговорите съ нимъ...
2. Если онъ человѣкъ глупый и нюха не имѣетъ, то онъ, выслушавъ столь фантастическую просьбу, пошлетъ меня къ чортовой матери, что ему очень дорого обойдется... Не потому, чтобы я былъ мстительнымъ, а потому, что въ моемъ нынѣшнемъ положеніи я вообще не могу позволить себѣ роскоши быть посланнымъ къ чортовой матери...
А такъ какъ Дорошенко человѣкъ толковый и, кромѣ того, знаетъ о моемъ блатѣ у Успенскаго, онъ вѣроятнѣе всего уступить мнѣ безо всякихъ разговоровъ. Въ противномъ случаѣ мнѣ придется пойти къ Поккалну и повторить ему свою просьбу.
Поккалнъ съ сокрушеніемъ пожметъ плечами, протянетъ мнѣ свой умилостивительный портсигаръ и скажетъ:
— Да, но вы знаете, т. Солоневичъ, какъ трудно оторвать Аведисяна отъ ларька, да еще на полтора мѣсяца...
— Ну, конечно, знаю, т. Поккалнъ. Поэтому-то я и обратился къ вамъ. Вы же понимаете, насколько намъ политически важно провести нашу спартакіаду...
Политически... Тутъ любой стремительно-начальственный разбѣгъ съ размаху сядетъ въ галошу... По-ли-ти-чески... Это пахнетъ такими никому непонятными вещами, какъ генеральной линіей, коминтерномъ, интересами міровой революціи и всяческимъ чортомъ въ ступѣ и, во всякомъ случаѣ, — "недооцѣнкой", "притупленіемъ классовой бдительности", "хожденіемъ на поводу у классоваго врага" и прочими вещами, еще менѣе понятными, но непріятными во всякомъ случаѣ... Тѣмъ болѣе, что и Успенскій говорилъ: "политическое значеніе"... Поккалнъ не понимаетъ ни черта, но Аведисяна дастъ.
Въ томъ совершенно невѣроятномъ случаѣ, если откажетъ и Поккалнъ, я пойду къ Успенскому и скажу ему, что Аведисянъ — лучшее украшеніе будущей спартакіады, что онъ пробѣгаетъ стометровку въ 0,1 секунды, но что "по весьма понятнымъ соображеніямъ" администрація лагпункта не хочетъ его отпустить. Успенскому все-таки будетъ спокойнѣе имѣть настоящія, а не липовыя цифры спартакіады и, кромѣ того, Успенскому наплевать на то, съ какой степенью комфорта разворовывается лагерный сахаръ — и Аведисяна я выцарапаю.
Я могу такимъ же образомъ вытянуть раздатчика изъ столовой ИТР и многихъ другихъ лицъ... Даже предубѣжденный читатель пойметъ, что въ ларьковомъ сахарѣ я недостатка терпѣть не буду, что ИТРовскихъ щей я буду хлебать, сколько въ меня влѣзетъ... И въ своемъ курортѣ я на всякій случай (напримѣръ, срывъ побѣга изъ-за болѣзни — мало ли что можетъ быть) я забронировалъ два десятка мѣстъ, необходимыхъ мнѣ исключительно для блата...
Но я не буду безпокоить ни Дорошенки, ни Поккална, ни Аведисяна съ его сахаромъ. Все это мнѣ не нужно...
