Поккалнъ поворачивается налѣво кругомъ и уходитъ... А я остаюсь. Я чувствую себя немного... скажемъ, на страницахъ Шехерезады... Поккалнъ чувствуетъ себя точно такъ же, только онъ еще не знаетъ, что это Шехерезада...
Мы съ Успенскимъ остаемся одни.
— Здѣсь, т. Солоневичъ, есть все-таки еще одинъ неясный пунктъ. Скажите, что это у васъ за странный наборъ статей?
Я уже говорилъ, что ОГПУ не сообщаетъ лагерю, за что именно посаженъ сюда данный заключенный. Указывается только статья и срокъ. Поэтому Успенскій рѣшительно не знаетъ, въ чемъ тутъ дѣло. Онъ, конечно, не очень вѣритъ въ то, что я занимался шпіонажемъ (ст. 58, п. 6), что я работалъ въ контръ-революціонной организаціи (58, 11), ни въ то, что я предавался такому пороку, какъ нелегальная переправка совѣтскихъ гражданъ за границу, совершаемая въ видѣ промысла (59, п. 10). Статью, карающую за нелегальный переходъ границы и предусматривавшую въ тѣ времена максимумъ 3 года, ГПУ изъ скромности не использовало вовсе.
Во всю эту ахинею Успенскій не вѣритъ по той простой причинѣ, что люди, осужденные по этимъ статьямъ всерьезъ, получаютъ такъ называемую, птичку или, выражаясь оффиціальной терминологіей, "особыя указанія" и ѣдутъ въ Соловки безъ всякой пересадки.
Отсутствіе "птички", да еще 8-лѣтній срокъ заключенія являются, такъ сказать, оффиціальнымъ симптомомъ вздорности всего обвиненія.
Кромѣ того, Успенскій не можетъ не знать, что статьи совѣтскаго Уголовнаго Кодекса "пришиваются" вообще кому попало и какъ попало: "былъ бы человѣкъ, а статья найдется"...
Я знаю, чего боится Успенскій. Онъ боится не того, что я шпіонъ, контръ-революціонеръ и все прочее — для спартакіады это не имѣетъ никакого значенія. Онъ боится, что я просто не очень удачный халтурщикъ и что гдѣ-то тамъ на волѣ я сорвался на какой-то крупной халтурѣ, а такъ какъ этотъ проступокъ не предусмотрѣнъ Уголовнымъ Кодексомъ, то и пришило мнѣ ГПУ первыя попавшіяся статьи.
Это — одна изъ возможностей, которая Успенскаго безпокоитъ. Если я сорвусь и съ этой спартакіадской халтурой — Успенскій меня, конечно, живьемъ съѣстъ, но ему-то отъ этого какое утѣшеніе? Успенскаго безпокоитъ возможная нехватка у меня халтурной квалификаціи. И больше ничего.
...Я успокаиваю Успенскаго. Я сижу за "связь съ заграницей" и сижу вмѣстѣ съ сыномъ. Послѣдній фактъ отметаетъ послѣднія подозрѣнія насчетъ неудачной халтуры:
— Такъ вотъ, т. Солоневичъ, — говоритъ Успенскій, поднимаясь. — Надѣюсь, что вы это провернете на большой палецъ. Если сумѣете — я вамъ гарантирую сниженіе срока на половину.
Успенскій, конечно, не знаетъ, что я не собираюсь сидѣть не только половины, но и четверти своего срока... Я сдержанно благодарю. Успенскій снова смотритъ на меня пристально въ упоръ.
— Да, кстати, — спрашиваетъ онъ, — какъ ваши бытовыя условія? Не нужно ли вамъ чего?
— Спасибо, тов. Успенскій, я вполнѣ устроенъ.
Успенскій нѣсколько недовѣрчиво приподнимаетъ брови.
— Я предпочитаю, — поясняю я, — авансовъ не брать, надѣюсь, что послѣ спартакіады...
— Если вы ее хорошо провернете, вы будете устроены блестяще... Мнѣ кажется, что вы ее... провернете...
И мы снова смотримъ другъ на друга глазами жуликоватыхъ авгуровъ.
— Но, если вамъ что-нибудь нужно — говорите прямо.
Но мнѣ не нужно ничего. Во-первыхъ, потому, что я не хочу тратить на мелочи ни одной копѣйки капитала своего "общественнаго вліянія", а во-вторыхъ, потому, что теперь все, что мнѣ нужно, я получу и безъ Успенскаго...
Теперь я передамъ, въ чемъ заключалась высказанная и невысказанная суть нашей бесѣды.
Само собой разумеется, что ни о какой мало-мальски серьезной постановкѣ физической культуры въ концлагерѣ и говорить не приходилось. Нельзя же въ самомъ дѣлѣ предлагать футболъ человѣку, который работаетъ физически по 12 часовъ въ сутки при ясно недостаточномъ питаніи и у самаго полярнаго круга. Не могъ же я въ самомъ дѣлѣ пойти со своей физкультурой въ девятнадцатый кварталъ?... Я сразу намекнулъ Успенскому, что ужъ эту-то штуку я понимаю совершенно ясно — и этимъ избавило его отъ необходимости вдаваться въ не совсѣмъ все-таки удобныя объясненія.
Но я не собирался ставить физкультуру всерьезъ. Я только обязался провести спартакіаду такъ, чтобы въ ней была масса, были рекорды, чтобы спартакіада была соотвѣтствующе рекламирована въ московской прессѣ и сочувствующей иностранной, чтобы она была заснята и на фото-пластинки, и на кино-пленку — словомъ, чтобы urbi et orbi и отечественной плотвѣ, и заграничнымъ идеалистическимъ карасямъ воочію, съ документами на страницахъ журналовъ и на экранѣ кино, было показано: вотъ какъ совѣтская власть заботится даже о лагерникахъ, даже о бандитахъ, контръ-революціонерахъ, вредителяхъ и т.д. Вотъ какъ идетъ "перековка". Вотъ здѣсь — правда, а не въ "гнусныхъ буржуазныхъ выдумкахъ" о лагерныхъ звѣрствахъ, о голодѣ, о вымираніи...
