-- Ну и хрeнъ съ нимъ. Такъ жить -- совсeмъ отъ разговора отвыкнешь -только и будемъ коровами мычать. -- Вохровецъ былъ изъeденъ комарами, его руки распухли такъ же, какъ и его лицо, и настроенiе у него было крайне оппозицiонное.
-- Оч-чень прiятно: ходишь какъ баранъ по лeсу: опухши, не спамши, а вотъ товарищъ сидитъ и думаетъ, вотъ сволочи, тюремщики.
-- Да, такъ оно и выходитъ, -- сказалъ Черновъ.
-- А я развe говорю, что не такъ? Конечно, такъ. Такъ оно и выходитъ: ты меня караулишь, а я тебя караулю. Тeмъ и занимаемся. А пахать, извините, некому. Вотъ тебe и весь сказъ.
-- Васъ за что посадили? -- спросилъ я вохровца.
-- За любопытство характера. Былъ въ красной армiи, спросилъ командира -- какъ же это такъ: царство трудящихся, а нашу деревню -- всю подъ метелку къ чертовой матери... Кто передохъ, кого такъ выселили. Такъ я спрашиваю -за какое царство трудящихся мы драться-то будемъ, товарищъ командиръ?
Второй вохровецъ аккуратно положилъ винтовку рядомъ съ собой и вороватымъ взглядомъ осмотрeлъ прилегающiе кусты: нeтъ ли тамъ кого...
-- Вотъ и здeсь договоришься ты, -- еще разъ сказалъ онъ.
Первый вохровецъ презрительно посмотрeлъ на него сквозь опухшiя щелочки глазъ и не отвeтилъ ничего. Тотъ уставился въ костеръ своими безцвeтными глазами, какъ будто хотeлъ что-то сказать, поперхнулся, потомъ какъ-то зябко поежился.
-- Да, оно куда ни поверни... ни туды, ни сюды ...
-- Вотъ то-то.
Помолчали. Вдругъ гдe-то въ полуверстe къ югу раздался выстрeлъ, потомъ еще и еще. Оба вохровца вскочили, какъ {382} встрепанные, сказалась военная натаска. Опухшее лицо перваго перекосилось озлобленной гримасой.
-- Застукали когось-то... Тутъ только что оперативный патруль прошелъ, эти ужъ не спустятъ...
Вслeдъ за выстрeлами раздался тонкiй сигнальный свистъ, потомъ еще нeсколько выстрeловъ.
-- Охъ, ты, мать его... бeжать надо, а то еще саботажъ пришьютъ...
Оба чина вооруженной охраны лагеря скрылись въ чащe.
-- Прорвало парня, -- сказалъ Черновъ. -- Вотъ такъ и бываетъ: ходитъ, ходитъ человeкъ, молчитъ, молчитъ, а потомъ ни съ того, ни съ сего и прорвется... У насъ, на Бобрикахъ, былъ такой парторгъ (партiйный организаторъ) -- оралъ, оралъ, слeдилъ, слeдилъ, а потомъ на общемъ собранiи цеха вылeзъ на трибуну: простите, говоритъ, товарищи, всю жизнь обманомъ жилъ, карьеру я, сволочь дeлалъ, проституткой жилъ... За наганъ -- сколько тамъ пуль -- въ президiумъ: двухъ ухлопалъ, одного ранилъ, а послeднюю пулю себe въ ротъ. Прорвало. А какъ вы думаете, среди вотъ этихъ караульщиковъ -сколько нашихъ? Девяносто процентовъ! Вотъ говорилъ я вамъ, а вы не вeрили.
-- То-есть, чему это я не вeрилъ?
-- А вообще, видъ у васъ скептическiй. Н-нeтъ, въ Россiи -- все готово. Не хватаетъ одного -- сигнала. И тогда въ два дня -- все къ чортовой матери. Какой сигналъ? -- Да все равно какой. Хоть война, чортъ съ ней...
Стрeльба загрохотала снова и стала приближаться къ намъ. Мы благоразумно отступили на Вичку.
ЕЩЕ О КАБИНКE МОНТЕРОВЪ
Вся эта возня со спартакiадой и прочимъ не прерывала нашей связи съ кабинкой монтеровъ -- это было единственное мeсто, гдe мы чувствовали себя болeе или менeе дома среди хорошихъ, простыхъ русскихъ людей -- простыхъ не въ смыслe простонародности. Просто не валяли люди никакого дурака, не лeзли ни въ какiе активисты, не дeлали никакихъ лагерныхъ карьеръ. Только здeсь я хоть на часъ-другой могъ чувствовать себя какъ-будто я вовсе не въ лагерe, только здeсь какъ-то отдыхала душа.
Какъ-то вечеромъ, возвращаясь съ Вички, я завернулъ въ кабинку. У ея дверей на какомъ-то самодeльномъ верстакe Мухинъ что-то долбилъ стамеской:
-- Промфинпланъ выполняете? -- пошутилъ я и протянулъ Мухину руку.
Мухинъ оторвался отъ тисковъ, какъ-то странно, бокомъ, посмотрeлъ на меня -- взглядъ его былъ суровъ и печаленъ -- вытеръ руку о штаны и снова взялся за стамеску.
-- Простите, рука грязная, -- сказалъ онъ.
Я нeсколько растерянно опустилъ свою руку. Мухинъ продолжалъ ковыряться со своей стамеской, не глядя на меня и не говоря ни слова. Было ясно, что Мухинъ руки мнe подавать не {383} хочетъ... Я стоялъ столбомъ, съ ощущенiемъ незаслуженной обиды и неожиданной растерянности.
-- Вы никакъ дуетесь на меня? -- не очень удачно спросилъ я...
Мухинъ продолжалъ долбить своей стамеской, только стамеска какъ-то нелeпо скользила по зажатой въ тиски какой-то гайкe.
-- Что тутъ дуться, -- помолчавъ, сказалъ онъ, -- а рука у меня дeйствительно въ маслe. Зачeмъ вамъ моя рука -- у васъ и другiя руки есть.
-- Какiя руки? -- не сообразилъ я.
Мухинъ поднялъ на меня тяжелый взглядъ.
-- Да ужъ извeстно, какiя.
Я понялъ. Что я могъ сказать и какъ я могъ объяснить? Я повернулся и пошелъ въ баракъ. Юра сидeлъ на завалинкe у барака, обхвативъ руками колeни и глядя куда-то вдаль. Рядомъ лежала раскрытая книга.
-- Въ кабинку заходилъ? -- спросилъ Юра.
-- Заходилъ.
-- Ну?
-- И ты заходилъ?
-- Заходилъ.
-- Ну?
Юра помолчалъ и потомъ пожалъ плечами.
