Черезъ полчаса къ крыльцу штаба подвели осeдланную клячу. Кляча стала, растопыривъ ноги во всe четыре стороны и уныло повeсивъ голову. Я довольно лихо сeлъ въ сeдло, дернулъ поводьями: ну-у... Никакого результата. Сталъ колотить каблуками. Какой-то изъ штабныхъ активистовъ подалъ мнe хворостину. Ни каблуки, ни хворостина не произвели на клячу никакого впечатлeнiя.
-- Некормленая она, -- сказалъ активистъ, -- вотъ и иттить не хочетъ... Мы ее сичасъ разойдемъ.
Активистъ услужливо взялъ клячу подъ уздцы и поволокъ. Кляча пошла. Я изображалъ собою не то хана, коня котораго ведетъ подъ уздцы великiй визирь -- не то просто олуха. Лагерники смотрeли на это умилительное зрeлище и потихоньку зубоскалили. Такъ выeхалъ я за ограду лагеря и проeхалъ еще около версты. Тутъ моя тягловая сила забастовала окончательно стала на дорогe все въ той же понуро-растопыренной позe и перестала обращать на меня какое бы то ни было вниманiе. Я попытался прибeгнуть кое къ какимъ ухищренiемъ -- слeзъ съ сeдла, сталъ тащить клячу за собой. Кляча пошла. Потомъ сталъ идти съ ней рядомъ -- кляча шла. Потомъ на ходу вскочилъ въ сeдло -- кляча стала. Я понялъ, что мнe осталось одно: тянуть своего буцефала обратно на лагпунктъ. Но -- что дeлать на лагпунктe?
Кляча занялась пощипыванiемъ тощаго карельскаго мха и рeдкой моховой травы, я сeлъ на придорожномъ камнe, закурилъ папиросу и окончательно рeшилъ, что никуда дальше на сeверъ я не поeду. Успенскому что-нибудь совру... Конечно, это слегка малодушно -- но еще двe недeли пилить свои нервы и свою совeсть зрeлищемъ этой безкрайней нищеты и забитости? -- Нeтъ, Богъ съ нимъ... Да и стало безпокойно за Юру -- мало ли что можетъ случиться съ этой спартакiадой. И, если что случится -- сумeетъ ли Юра выкрутиться. Нeтъ, съ ближайшей же моторкой вернусь въ Медгору...
Изъ за поворота тропинки послышались голоса. Показалась колонна лeсорубовъ -- человeкъ съ полсотни подъ довольно сильнымъ вохровскимъ конвоемъ... Люди были такими же истощенными, какъ моя кляча, и такъ же, какъ она, еле шли, спотыкаясь, волоча ноги и почти не глядя ни на что по сторонамъ. Одинъ изъ конвоировъ, понявъ по неголодному лицу моему, что я начальство, лихо откозырнулъ мнe, кое-кто изъ лагерниковъ бросилъ на меня равнодушно-враждебный взглядъ -- и колонна этакой погребальной {429} процессiей прошла мимо... Мнe она напомнила еще одну колонну...
...Лeтомъ 1921 года я съ женой и Юрой сидeли въ одесской чрезвычайкe... Техника "высшей мeры" тогда была организована такъ: три раза въ недeлю около часу дня къ тюрьмe подъeзжалъ окруженный кавалерiйскимъ конвоемъ грузовикъ -- брать на разстрeлъ. Кого именно будутъ брать -- не зналъ никто. Чудовищной тяжестью ложились на душу минуты -- часъ, полтора -- пока не лязгала дверь камеры, не появлялся "вeстникъ смерти" и не выкликалъ: Васильевъ, Ивановъ... Петровъ... На буквe "С" тупо замирало сердце... Трофимовъ -- ну, значитъ, еще не меня... Голодъ имeетъ и свои преимущества: безъ голода этой пытки душа долго не выдержала бы...
Изъ оконъ нашей камеры была видна улица. Однажды на ней появился не одинъ, а цeлыхъ три грузовика, окруженные цeлымъ эскадрономъ кавалерiи... Минуты проходили особенно тяжело. Но "вeстникъ смерти" не появлялся. Насъ выпустили на прогулку во дворъ, отгороженный отъ входного двора тюрьмы воротами изъ проржавленнаго волнистаго желeза. Въ желeзe были дыры. Я посмотрeлъ.
Въ полномъ и абсолютномъ молчанiи тамъ стояла выстроенная прямоугольникомъ толпа молодежи человeкъ въ 80 -- выяснилось впослeдствiи, что по спискамъ разстрeлянныхъ оказалось 83 человeка. Большинство было въ пестрыхъ украинскихъ рубахахъ, дивчата были въ лентахъ и монистахъ. Это была украинская просвита, захваченная на какой-то "вечорници". Самымъ страшнымъ въ этой толпe было ея полное молчанiе. Ни звука, ни всхлипыванiя. Толпу окружало десятковъ шесть чекистовъ, стоявшихъ у стeнъ двора съ наганами и прочимъ въ рукахъ. Къ завтрашнему утру эти только что начинающiе жить юноши и дeвушки превратятся въ груду кроваваго человeчьяго мяса... Передъ глазами пошли красные круги...
Сейчасъ, тринадцать лeтъ спустя, эта картина была такъ трагически ярка, какъ если бы я видалъ ее не въ воспоминанiяхъ, а въ дeйствительности. Только что прошедшая толпа лeсорубовъ была, въ сущности, такой же обреченной, какъ и украинская молодежь во дворe одесской тюрьмы... Да, нужно бeжать! Дальше на сeверъ я не поeду. Нужно возвращаться въ Медгору и всe силы, нервы, мозги вложить въ нашъ побeгъ... Я взялъ подъ узды свою клячку и поволокъ ее обратно на лагпунктъ. Навстрeчу мнe по лагерной улицe шелъ какой-то мужиченка съ пилой въ рукахъ, остановился, посмотрeлъ на клячу и на меня и сказалъ: "доeхали, мать его..." Да, дeйствительно, доeхали...
