Первая -- это было письмо Бориса. Изъ Свирьскаго лагеря прieхалъ нeкiй дядя, разыскалъ меня въ баракe, началъ говорить о пятомъ и о десятомъ, оставляя меня въ тревожномъ недоумeнiи относительно смысла и цeли этихъ нелeпыхъ разорванныхъ фразъ, ускользающей тематики, безпокойнаго блеска въ глазахъ. Потомъ мы вышли изъ барака на свeтъ Божiй, дядя всмотрeлся въ меня и облегченно вздохнулъ: "ну, теперь я и безъ документовъ вижу, что вы братъ Бориса Лукьяновича" (мы оба очень похожи другъ на друга, и постороннiе люди насъ часто путаютъ)... Человeкъ досталъ изъ двойной стeнки берестовой табакерки маленькую записочку:
-- Вы пока прочтите, а я въ сторонкe посижу.
Записка была оптимистична и лаконична. Въ ней за обычнымъ {447} письмомъ былъ нашъ старинный, нехитрый, но достаточно остроумный и ни разу чекистами не расшифрованный шифръ. Изъ шифрованной части записки явствовало: дата побeга остается прежней, никакъ не раньше и не позже. До этой даты оставалось не то восемь, не то девять дней. Измeнить ее для Бориса уже технически было невозможно -- развe какая-нибудь ужъ очень счастливая случайность... Изъ разспросовъ выяснилось: Борисъ работаетъ въ качествe начальника санитарной части. Это -- должность, на которой человeку нeтъ покоя ни днемъ, ни ночью: его требуютъ всe и во всe стороны, и побeгъ Бориса будетъ обнаруженъ черезъ нeсколько часовъ; вотъ почему Борисъ такъ настойчиво указываетъ на жесткiй срокъ: 12 часовъ дня 28-го iюля. Въ остальномъ у Бориса все въ порядкe: сытъ, тренированъ, посылки получаетъ, настроенiе оптимистичное и энергичное.
Уже потомъ, здeсь, въ Гельсингфорсe, я узналъ, какъ и почему Борисъ попалъ изъ Подпорожья въ Лодейное Поле. Изъ его санитарнаго городка для слабосильныхъ, выздоравливающихъ и инвалидовъ ничего не вышло: этотъ городокъ постепенно вовсе перестали кормить; тысячи людей вымерли, остальныхъ куда-то раскассировали; Бориса перевели въ Лодейное Поле -столицу Свирьскаго лагеря ОГПУ... Стало тревожно за Бориса: побeгъ изъ Лодейнаго Поля былъ значительно труднeе побeга изъ Подпорожья: нужно будетъ идти изъ крупнаго лагернаго центра, какъ-то переправиться черезъ Свирь, идти по очень населенной мeстности, имeя въ запасe очень немного часовъ, свободныхъ отъ преслeдованiя... Это, въ частности, значило, что какой-то планъ Борисомъ уже разработанъ до мельчайшихъ деталей и всякое измeненiе срока могло бы перевернуть вверхъ дномъ всe его планы и всю его подготовку. Что дeлать?
Мои мучительныя размышленiя были прерваны самимъ дневальнымъ.
Какъ-то днемъ я пришелъ въ нашъ баракъ. Онъ былъ абсолютно пусть. Только у дверей сидeлъ въ понурой своей позe нашъ дневальный, онъ посмотрeлъ на меня совсeмъ ужъ пронизывающимъ взоромъ. Я даже поежился: вотъ сукинъ сынъ...
Думалъ напиться чаю. Кипятку не было. Я вышелъ изъ барака и спросилъ дневальнаго, когда будетъ кипятокъ.
-- Да я сейчасъ сбeгаю и принесу.
-- Да зачeмъ же вамъ, я самъ могу пойти.
-- Нeтъ, ужъ дозвольте мнe, потому какъ и у меня къ вамъ просьба есть.
-- Какая просьба?
-- Да ужъ я вамъ послe...
Дневальный принесъ кипятокъ. Я досталъ изъ нашего "неприкзапа" -неприкосновеннаго запаса для побeга -- два куска сахара. Налили чайку.
Дневальный вдругъ всталъ изъ-за стола, пошелъ къ своимъ нарамъ, что-то поковырялся тамъ и принесъ мнe помятое, измазанное письмо въ конвертe изъ оберточной бумаги.
-- Это -- отъ жены моей... А самъ я -- неграмотный... {448}
-- Никому не показывалъ, совeстно и показывать... Ну, должно, въ цензурe прочли... Такъ я къ вамъ, какъ къ попу, прочитайте, что тутъ есть написанное...
-- Такъ чего-же вы стeсняетесь, если не знаете, что тутъ написано?
-- Знать-то, не знаю, а догадка есть. Ужъ вы прочитайте, только что-бъ какъ на исповeди -- никому не говорить.
Прочитать было трудно. Не думаю, чтобы и въ цензурe у кого-нибудь хватило терпeнiя прочесть это странное измазанное, съ расплывшимися на ноздреватой бумагe каракулями, письмо... Передать его стиль невозможно. Трудно вспомнить этотъ странный переплетъ условностей сельской вeжливости, деталей колхозной жизни, блестокъ личной трагедiи авторши письма, тревоги за дeтей, которыя остались при ней, и за дeтей, которыя поeхали "кормиться" къ мужу въ концлагерь, и прочаго и прочаго. Положенiе же дeлъ сводилось къ слeдующему:
