Императрица, будучи недовольна мною, не говорила со мною в продолжение нескольких дней, но здесь она обратилась ко мне с прежней ласкою. Кто-то усердно постарался уверить ее, что я намереваюсь воспользоваться отпуском и отправиться во Францию. Поэтому в Кизикермене, садясь в карету, она сказала мне:
Напрасно вы связываете себя, граф. Если вам скучно в степи, то кто же вам мешает отправиться в Париж, где вас ожидает столько удовольствий?
И затем она села в карету, не дождавшись моего ответа.
Понятно, что я горел нетерпением получить объяснение этих странных, неожиданных слов. Только что она расположилась в своем шатре, я подошел к ней и попросил ее истолковать мне смысл этой непонятной шутки.
Императрица сказал мне:
Это вовсе не была шутка. Я уже не раз вам говорила, что ваши парижские красавицы, без сомнения, сожалеют о вас, что вы должны проехать 6000 верст по варварской стране, по степям, со скучной царицей. А потому, узнав, что вам прислали отпуск, я не хотела со своей стороны задерживать вас, хотя мне и не хотелось бы вас отпускать.
Я с жаром опровергал ее неосновательное мнение обо мне и моих чувствах к ней.
Стало быть, ваше величество, — отвечал я, — вы считаете меня человеком слепым, неблагодарным, безрассудным и с грубым вкусом. Я даже, к моему горю, принужден видеть в этом остаток вашего предубеждения вообще против всех французов, но они не заслуживают такого неосновательного осуждения. Нигде вас так не уважают и не ценят, как во Франции, и в этом отношении я верный представитель своих соотечественников. К искреннему моему сожалению, я должен буду на время уехать по возвращении вашем в Петербург, но если вам угодно, чтобы я ехал ранее, то это будет для меня то же, что ссылка.
Я этого вовсе не хочу, — сказала она с улыбкою. — Напротив того, мне бы хотелось, чтобы вы всегда могли быть при мне, и вы это очень хорошо знаете. Хоть я немножко и посердилась на вас по случаю недавнего посещения, которым меня удостоили ваши умные ученики, бородатые турки, но теперь моя досада прошла совершенно.
После этого она стала говорить о предложениях, сделанных ею Порте, и, между прочим, сказала:
Король увидит, что я уступчива, искренно желаю мира и вовсе не так честолюбива, как обыкновенно полагают.
С этой поры государыня была со мною снова очень любезна и приветлива.
Впрочем, когда разошлись от императрицы, Иосиф II, желая воспользоваться прекрасною ночью, взял меня под руку и отправился со мною гулять. Мы довольно долго ходили по этой обширной равнине, где взор не находил преград. При виде нескольких верблюдов и татарских пастухов, бродивших в степи, император сказал мне:
Какое странное путешествие! Кто бы мог подумать, что я вместе с Екатериною II, французским и английским посланниками буду бродить по татарским степям! Это совершенно новая страница в истории!..
Мне, скорее, кажется, — отвечал я, — что эта страница из «Тысячи и одной ночи», что меня зовут Джафаром и что я прогуливаюсь с халифом Гаруном аль-Рашидом, по обыкновению своему, переодетым.
Чрез несколько минут после того император вдруг остановился и, протирая себе глаза, сказал:
Право, я не знаю, наяву ли это, или ваши слова о «Тысяче и одной ночи» подействовали на мое воображение: посмотрите в ту сторону...
Я обернулся, и предмет, поразивший его, и мне показался не менее странным. В самом деле: шагах в 200 от нас высокая, огромная палатка сама собою двигалась по земле и приближалась к нам. Несмотря на высокую траву, мы тотчас же побежали, чтобы поближе посмотреть на это диво. Палатка остановилась, и из нее вышло до 30 человек калмыков. Император приказал мне войти и, вероятно, знаками объяснил калмыкам, чтоб они вошли за мною и опустили занавес, который закрывал вход в палатку; таким образом император, в шутку, сделал меня пленником калмыков. Тогда я понял все.
