Представьте теплую июльскую ночь. На бархатном небе сияют звезды, теплый ветерок приносит запах мусорных баков, стоящих около угла здания. Тихо так, что слышно, как бьются молодые сердца мужчин, осторожно несущих к открытому окну трубы, обвязанные веревкой. Вот они уже около окна, вот уже видны поблескивающие от нетерпения женские глаза, вот трубы просовываются в открытую створку, и тут…
Грохот десятка железных труб, упавших на асфальтовую дорожку под окнами, был слышен за километры!
Потом город Долгопрудный долго обсуждал, что произошло около физтеха. Говорили, что взорвалась какая-то установка, что два трупа в городском морге после падения лестницы встали со своих полок и куда-то ушли, что перестали заикаться двое подростков и начали заикаться тридцать взрослых. Говорили даже, что вахтерша нашего общежития теперь пускает всех в любое время.
Да мало ли что говорили…
Но вот промелькнули другие корпуса общежитий, неслышно скользнула за окном платформа «Новодачная», ушли воспоминания. Приближался Белорусский вокзал.
А там были новые воспоминания.
На платформе около забора стояли два охранника. Было непонятно – они охраняют забор от меня или меня от террористов. Вид у них был очень серьезный. Я не люблю серьезных людей. Они придумывают проблемы там, где их нет. Я подошел к одному, чтобы спросить про такси. Он отвернулся, достал рацию и начал бормотать:
– Первый, первый, я пятый…
Детские игры взрослых мужчин.
По-настоящему вокзалы могут охранять только люди, неотличимые от обычных пассажиров.
Я заглянул в здание вокзала, в вестибюль метро и понял, что не в той кондиции, чтобы мне там было хорошо. Есть казенные дома, где можно сидеть с чашкой кофе, и тебе там замечательно. Я такие заведения не очень люблю. Они для гурманов, эстетов, бездельников, очень творческих людей и усталых туристов. Есть заведения, где хорошо становится после двойного наката по сто грамм. Это мне нравится. Люди там незатейливы, открыты, ругают власть, начальство, погоду, но умеют радоваться мелочам и любят собеседников, пока им не противоречат. Но самые лучшие заведения, где хорошо становится после нескольких глотков светлого холодного пива. Звуки приглушаются, набегают мысли, которые хочется думать, все люди становятся милыми и красивыми.
Белорусский вокзал относится ко второй категории, а Шереметьево к первой, как бы ни старались там напоить пивом. Забегая вперед, скажу, что в печальный день отлета я взял в Шереметьево пиво и еще что-то. Пиво называлось «Сибирская Корона». Я его уже брал в разных ресторанах Москвы и даже начал к нему привыкать. Но в Шереметьево я оставил недопитыми половину кружки. Не тянет Шереметьево на третью категорию!
– Командир, мне до ВДНХ.
Командир – это самый главный среди кучки немолодых мужиков с цепкими глазами. Он рассматривает наклейки на моем чемодане и, не вынимая сигареты изо рта, тихо цедит:
– За тыщу отвезем.
Я работал таксистом и знаю все ухватки.
– За тыщу я пешком дойду, за пятьсот поедем?
– Поедем, раз такой умный.
– Тогда я за четыреста пойду искать.
– Не ищи! Эй, мужики, за четыре сотни кто на ВДНХ сгоняет?
Мой чемодан подхватывает мужичок в серой куртке с маленьким морщинистым лицом. Его машина без счетчика – это бомбила.
– Много командиру отстегиваешь?
– Лучше не спрашивай, а то я нервно буду ехать. Вот раньше я в «Краснодаре», магазин такой, работал. Всегда сыт, каждый вечер выпивал, днем в кабине мог подремать. А тут по 16 часов за рулем, в пробках нанюхаешься, к вечеру не то что выпить, жить не хочется. Но деньги хорошие.
Когда я так зарабатывал, то почти всё заработанное уходило на запчасти к моим «жигулям». Мужичок ведет свой «фольксваген» мастерски. Я могу расслабиться и смотреть в окно. Зимой Москва серая и неприветливая. Я люблю летнюю Москву. Летом все люди открыты, расслаблены, улыбаются. Особенно в районах, где мало приезжих. Зимой все спрятались в меховые воротники, закрылись капюшонами. В капюшоны просунуты руки с телефонами, глаза прикрыты, холодные губы что-то шепчут в микрофоны трубок. Холодные неприветливые здания, люди в домиках своей одежды, замкнутые в своих проблемах.
Я хожу по квартире и восхищенно цокаю языком. Дочка сделала ремонт, я перестал узнавать свое жилье. На полу серая теплая плитка, порсторно, кажется, что даже туалет стал выше и шире. В ванной комнате вместо ванны – душевая кабина. Дочка, как и я, ценит свое время и в ванне не отмокает. Стиральная машина стоит в углу, ее почти не видно. Я смотрю вокруг и пытаюсь найти хоть что-то из моей прежней жизни.
– Пап, ты что! Вот табуретки, они еще с Ленинского проспекта. Комод – это с набережной Максима Горького. И еще твое зеркало.
