И меня отпускают. И долго, очень долго потом я чувствую себя обворованным: будто кто-то, лишив меня воли и сознания, залез ко мне в душу и отщипнул кусок, — и вот болит недетской болью.
Но — кто? Вожатая наша Люся — хороший человек. И Илья Сергеевич хороший человек. И Марина Витальевна, хоть и любит поворчать, тоже ничего себе. Кто? Кто тот щипач был, — думаю я теперь, — кто с таким искусством всe это сделал?…
Или вот я в юности. Меня принимают в комсомол. Опять — комната, тeти и дяди. Молодые — и взгляды их стройны и упруги, как борзые собаки.
— С одной стороны, ты показал себя разбирающимся в Уставе, — говорят мне. — С другой стороны, выбор тобой на школьном литературном вечере полгода назад сомнительного стихотворения писателя-эмигранта, хоть и покойного, Бунина говорит о том, что у тебя есть серьeзные недоработки в вопросе работы над собственным морально-идейным обликом. Ты согласен?
Я киваю.
— Он, я думаю, наверстает! — Другой голос. — С его способностями! Мы можем оказать ему доверие, и он оправдает его. Ведь оправдаешь?
Я киваю. Мне плохо. Все уже в комсомоле, все уже прошли этот страшный кабинет, а я из-за болезни припозднился. Неужели не примут? Неужели я хуже всех?
Что-то ещe говорят. Я не вникаю в смысл. Я вижу только, что мне протягивают руку и красную книжицу. Я подхожу ватными ногами. Кругом улыбки. Я счастлив.
Я выхожу. Весенний тeплый ветер высушивает мокрое моe лицо. И вдруг я понимаю, что опять кто-то залез ко мне в душу, опять отщипнул кусок, я чувствую опять себя обворованным, униженным и оплeванным, со мною поступили, как с куклой, как с куском дерева, как с трупом!
И много, много было таких случаев. Только уворачивайся — невидимые руки невидимых щипачей шустрили со всех сторон.
Потом я повзрослел и, имея уже изрядно общипанную душу, начал различать сквозь обычные лица физиономии тех щипачей. И совсем уже разгадал — но тут кончилось их время.
И стал я радостно лечить душу, подпитываясь воздухом свободы.
Но вдруг выяснилось, что не только свободой душа жива. Есть и другие глупые вещи, навроде хрестоматийных веры там, надежды там и, извините за выражение, любви.
А раз есть это, то есть и Щипачи. То щипач из-за хамящего плеча новейшего чиновника высунется — и хвать! — а ты и не почуешь, а чиновник вроде и не при чeм, он ведь на предмет государственной пользы хамит, а не просто так. То из родимого телевизора — родимая же рука. Главное, ты думаешь, что тебе всего-навсего лапшу на уши вешают: дело привычное, сидишь, обираешь. А опомнился: опять от души отщипнули! Или — девушке милой простодушно и бескорыстно улыбнeшься, а пропитый мужской голос сбоку тебе в ухо: «Сто за час, товар свежий!». Двинешь его локтем с досадой, отойдeшь — и чувствуешь, что легче стал. Не в хорошем смысле слова. Опять, значит… Обернeшься: щипача след простыл.
Да что говорить…
Не хочу больше об этом говорить…
Противно.
Утешает лишь, что щипачи всe более легализируются. Прямиком подходят и говорят: «Ну-ка, ты, держи карман шире, а душу нараспашку. Щас чистить будем».
Тоже, конечно, неприятно, но хоть без лицемерия, открыто, можно сказать, — честно.
Подобно тому, как есть буква Ъ, но нет звука, ею обозначаемого, существуют среди людей оригиналы, которых не типизируешь, не назовeшь каким-то общим словом — это, можно сказать, нетипичные типы или — штучные оригиналы. И, пользуясь тем, что в алфавите русском есть три буквы, с которых не начинается ни одно слово, я хочу рассказать хотя бы о трeх таких оригиналах — о трeх из великого множества.
И начну с того, кто заставил меня нарушить обещание, данное читателям и самому себе: не трогать женщин.
Эту женщину я не могу обойти, не могу не рассказать о ней, потому что, может быть, оригинальней еe никого не встречал.
Зовут еe, допустим, Нина Котова. (Это единственное изменение в абсолютно реальной истории, на пересказ которой, кстати, я получил от героини разрешение.)
Она всегда была — сгусток энергии. Работала в газете в одном из небольших городов Саратовской области. Основала музей какого-то именитого земляка. Организовала народный театр. Писала стихи и рассказы. Взяла себе в мужья лучшего мужчину, которого можно было найти в городе. Но всe ей было мало, неукротимая энергия требовала ещe какого-то выхода.
Однажды она купила на лотке и прочла книгу из тех, что называют криминально-эротическим чтивом. И воскликнула: «Да я сама таких сто напишу!».
И написала одну книгу для пробы. Там были море крови и море любви, но была там и ничем не прикрытая, голая правда жизни, которую Нина хорошо знала: журналистка всe-таки.
С рукописью она поехала в Саратов и стала предлагать издательствам. Ей, как человеку неизвестному, незнакомому, сказали: пожалуйста, издадим, но за ваш счeт. И назвали, какой этот счeт.
Нина вернулась в свой город и за два дня собрала половину суммы у друзей и знакомых, а вторую половину получила у городских властей, убедив их, что стыдно им будет, если они не помогут подняться на ноги местному таланту, — патриоты вы или нет?!
