– Я не могу передать вам словами, какое это отвратительное зрелище – ваш подход к столовой, – сказал Павел. – Вы должны хотя бы двадцать метров пройти строевым шагом так, чтобы все, кто видел, как идёте вы, не смогли сдержать своих слёз. Но чтобы плакали они не от жалости, видя, какие вы все жалкие и немощные, а от зависти, что у них не получается пройти так же чётко и красиво.
Рота оживилась. Его слова пришлись всем по душе.
– Я убеждён, что пройти строевым шагом так, как идёт пятая рота, самая лучшая рота в части, не дано никому! Рота! – скомандовал он. – Напра-во! Заправиться! Попрошу быть внимательнее к моим командам.
Мы видели: старшина действительно верит, что нам по плечу любая задача, и его уверенность невольно передалась нам.
– Смирно! – подал он команду метров за двадцать до столовой. И все мы как один невольно почувствовали в душе гордость за себя и свою роту – таким твёрдым и уверенным был наш строевой шаг. И когда мы подходили к столовой, из окон, не скрывая удивления, смотрели на нас десятки глаз. Да и было чему удивляться: чётким строевым шагом, слаженно и красиво шла рота, считавшаяся худшей в части.
– Стой! – резко скомандовал Павел, когда мы подошли к крыльцу. – Замерли! – ещё громче и резче подал он команду, увидев, что один из солдат решил поправить ремень. – Не шевелись! – и, выждав три-четыре секунды, дал команду «вольно».
Стоя на крыльце и слушая рапорт старшины о прибытии роты на обед, дежурный по части смотрел то на него, то на нас и улыбался.
– Чудеса, да и только, – дослушав Павла до конца, сказал он, ещё больше расплываясь в улыбке. – Заводи роту, старшина.
С этого дня у нас началась новая жизнь.
Попутчик мой вздохнул, словно вновь пережил давно минувшие события. За мокрым окном вагона замелькали расплывчатые огни фонарей. Поезд подходил к какой-то станции.
– Не желаете размяться? – спросил мой сосед, когда состав остановился.
Я отказался. В купе у нас заметно потеплело; мне не хотелось идти в тамбур на холод и дышать чадом от печки.
Он ушёл. В коридоре слышались голоса и шаги пассажиров. Я молил бога, чтобы к нам никого не подселили. Когда за дверью вновь воцарилась тишина, я вздохнул с облегчением. Я не хотел, чтобы нам мешали: рассказ попутчика меня захватил, и я надеялся услышать его продолжение. Остановка была короткой, и через пять минут поезд тронулся. Мой попутчик всё не возвращался.
– Как погода? – спросил я, когда он открыл дверь. – Дождь кончился?
– И не думает, – потирая ладонями руки, чтобы быстрее согреться, отвечал он.
«Это хорошо, что он был легко одет, – подумал я. – Тот, кто продрог, о сне не думает».
– Удивительный народ эти женщины, – продолжал он, улыбаясь и вновь усаживаясь напротив меня, – я имею в виду проводницу. Ведь вот и извинилась передо мной, а всё же повернула дело так, что это я спровоцировал её на грубость. Ну да ладно, я её давно простил. Честно сказать, я даже стал её уважать.
– Помилуйте, за что же её уважать?
– Да вот хотя бы за то, что у нас в купе стало тепло.
– И мы не будем мёрзнуть, как вы в своё время в казарме, – наводя его на нужную тему, сказал я, чувствуя, что в его рассказе самое интересное ещё впереди.
– Я и сейчас с содроганием вспоминаю те дни, особенно ночи, – ответил он и замолчал. Тень печали легла на его лицо. Мы сидели в тишине, слушая приглушённый перестук колёс. Я уже потерял надежду услышать продолжение его истории, как вдруг он улыбнулся и в глазах появился прежний блеск.
– Как ни странно прозвучат мои слова, – заговорил он, – но самым скверным в те ночи был не холод, а острое чувство одиночества и ощущение твоей ненужности в этом мире, словно тебя, маленького и беззащитного, намеренно оставили глухой промозглой ночью на перроне вокзала в чужом городе. Холод лишь усиливал это ощущение. Стыдно признаться, но это было так.
Я уже говорил, что с приходом Павла у нас началась новая жизнь. На третий день утром (рота только-только убыла на занятия), смотрю – я был дежурным по роте, – от котельной идёт Павел, а с ним два слесаря. Один нёс на плече смотанный резиновый шланг, второй – два коротких лома и ключи.
– Что скажешь, Иваныч? – спросил Павел старшего по возрасту, когда слесаря осмотрели батареи.
– Дело знакомое, – отвечал он, погладив смоляные усы. – Промоем на входе две батареи – и в казарме будет настоящий Ташкент.
Павел нахмурился:
– Мы договаривались, что вы промоете четыре.
– Нет, старшина, четыре сегодня никак не получится, – возразил Иваныч, – они же у тебя все по двенадцать секций, плюс окалина. Ты представляешь, какой у них вес? Промоем две сегодня и две завтра с утра.
– Нет, – жёстко сказал Павел, – у меня нет времени ждать: к вечеру обещают минус десять. Четыре, и сегодня, до возвращения роты на обед. Ваше дело – снимать батареи и ставить их на место, остальное я беру на себя. Надо постараться, мужики, – уже дружелюбнее сказал он, – за мной дело не станет: всё, что я вам обещал, всё будет, даже сверх того. Дежурный! – позвал он меня. – Бери двух дневальных, будем носить батареи.
