– Мало того, – подхватил мой попутчик, – армия бы лишилась одного из лучших своих старшин, ну а я бы сейчас не рассказывал вам о своём друге. Вернулся он через полгода, и его назначили старшиной нашей, пятой роты. За четыре месяца, что у нас не было старшины, своеволие старослужащих стало до того несносным, что все и голову опустили. Если вы хоть однажды шли по бескрайней выжженной зноем раскалённой степи под немилосердным июльским солнцем, когда каждый ваш шаг отдаётся у вас в голове и, чтобы поднять руку и вытереть пот с лица, у вас уже нет сил, вы поймёте, какие чувства владели тогда нами. Весть, что прибыл новый старшина, мгновенно облетела часть, и в наших душах появилась надежда, что его назначат к нам и вся эта вакханалия закончится. Пока ротный находился в казарме, был порядок, но стоило ему уйти из подразделения – наступало безвластие.
Как сейчас помню: ротного в тот день вызвал к себе начальник штаба. Было это двадцать шестого ноября. По случаю моего дня рождения я был освобождён от занятий и находился в казарме. Я решил написать домой, взял бумагу и подсел к окну. В казарме было холодно и неуютно. Несколько раз принимался я за письмо, но мысли мои никак не хотели выстраиваться в нужном направлении. В самом деле, не писать же домой, что батареи у нас в казарме чуть теплее парного молока? В очередной раз скомкав начатое письмо, я стал смотреть в окно. На улице было холодно и грязно. Погода нас явно баловала: старослужащие говорили, что в прошлом году в это время уже лежал снег. Небо затянуло тучами, ветра не было. Природа словно замерла в ожидании приближающихся настоящих холодов. Вдруг вижу: от штаба идёт наш командир, а рядом с ним Павел. Он был в форме прапорщика, но я его узнал сразу. Если не считать формы, внешне он почти не изменился, только во взгляде появилась твёрдость человека, наделённого действительной властью карать и миловать. Не успели они с командиром зайти в канцелярию, как ротного вновь вызвали в штаб. В тот день дневальным по роте был старослужащий рядовой Козорез. Он был из второго взвода, парень нагловатый и хитрый. У меня с ним были свои счёты.
В один из парко-хозяйственных дней, в субботу, в роте как всегда проходила генеральная уборка. Я был дежурным по роте. Козорез в канцелярии протирал от пыли светильник и разбил плафон. «Косарев, скажи ротному, что он сам сорвался с потолка», – сказал он мне. Но я не стал его выгораживать. Вечером, после ужина, он вызвал меня на улицу «поговорить». За казармой нас уже ждали двое его дружков. Знаете, среди людей всегда есть такая порода двуногих: как шакалы, они всегда боятся остаться один на один с противником. Втроём на одного? Ну, это мы уже проходили. Чтобы не было следов драки, они старались в лицо меня не бить: за избиение командира, а я был командиром отделения, спрос был особый. Хотя, конечно, и сволочи, а молодцы: два дня я не мог вдохнуть полной грудью. Но и я перед ними в долгу не остался. В драке меня ничто не сдерживало, и я разукрасил их лица, как пасхальные яйца. После этого случая старослужащие не то чтобы стали меня уважать, но связываться со мной опасались. Едва за ротным закрылась входная дверь, в казарме наступила казачья вольница. Смотрю: Козорез прямо в сапогах уже полулежит на кровати, положив себе под голову подушку. Неожиданно в спальном расположении появился Павел – и прямо к нему.
– Встаньте, товарищ солдат, и представьтесь.
– Ещё чего, – нагло отвечает тот. – А впрочем, представиться я могу: я дембель. А ты кто?
– А я старшина.
– Тоже неплохо, – хохотнул Козорез. – Ну что, старшина, – приподнялся он на постели, – давай знакомиться – Коля.
И протягивает Павлу руку.
«Будет сейчас потеха», – подумал я. И точно. Сжал Павел ему руку и говорит:
– А я ваш новый старшина прапорщик Вершинин Павел Петрович, но вам я разрешаю обращаться ко мне просто «товарищ прапорщик». Вам понятно, товарищ солдат?
– Понятно, – отвечает Козорез, а сам уже стоит перед ним на коленях.
– Не слышу, – говорит Павел, а сам продолжает сжимать ему руку.
– Так точно, товарищ прапорщик! – заорал Козорез.
Не успел Павел его отпустить, как тот вскочил на ноги и, словно ужаленный, кинулся в умывальник, тряся рукою от боли. Я подошёл к Павлу и поздоровался с ним так, как и положено здороваться со старшиной.
– Беда с этими дембелями, – подмигнул он мне, догадавшись, что я всё видел.
В это время из штаба вернулся ротный, Павел ушёл в канцелярию.
Через некоторое время они пошли в кладовую. Пошли – это громко сказано. Двери канцелярии и кладовой находились одна напротив другой. Внешне они походили друг на друга как близнецы, с одной лишь разницей: дверь кладовой открывалась наружу, а канцелярии – вовнутрь.
