Да, Моэм не был равнодушен к человеку, когда выбирал профессию медика и когда отказался от неё же ради изучения его психологии, посвятив себя литературе. Но разве можно технически вычислить эту грань, за которой присутствие персонажа в произведении определяется размером?
Из-за отдельных высказываний писателя утвердился также миф о Моэме как прозаике банальном, скользящем по поверхности явлений и избегающем постановки важных проблем. Однако ни в жизни, ни в литературе общечеловеческое не существует в чистом виде, оно всегда принимает конкретно-исторические формы. А его мечта свести в стройный и прекрасный узор бессчётные жизненные явления оказалась самым простым узором человеческой жизни – человек рождается, трудится, влюбляется, создаёт себе подобных и умирает – и самым совершенным. В этом, по-моему, и заключается «парадокс» Моэма: умение в ёмкой форме выразить то, что многократно передумано. И что ещё может так утешить, развязать жизненный узел, как не это простое знание? Оттого я ликую в точности так же, как если бы вот сейчас разрешила научную проблему, доказала нечто неоспоримое.
Можно рассмеяться при мысли о том, как может один писатель царственно вершить судьбы. Но потом наткнуться в ответ на его серьёзное, высказанное в традиционной для него ироничной манере мнение, непререкаемую уверенность в том, что «сердце у человека правильное, а голова никуда не годится».
Что это? Мудрость? Знание? Или в этой фразе сокрыт секрет, на котором и зиждется судьба человечества? Да, в наших покоях сердца и ума упрятаны тайные начертания, которые, если их разглядеть, многому бы научили, но их так и не раскрывают, не прочитывают. И как же узнаешь людей, спрашивал себя прозаик, если они опечатаны? Кружа над ними как пчела и пленяясь недоступным для видимого глаза пониманием? А обретя его, полагал Моэм, почему не открыть?
Но доверить постороннему взгляду опыт десятков лет, осадок всех пережитых дней, замешенный на чём-то тайном, – настоящая пытка. И волнующее переживание. Это трудно объяснить. Отвлечённость, отуманенный взгляд, словно ты ничего не воспринимаешь без ручки и листа бумаги, все эти впечатления подчиняя чему-то более важному, отдаваясь во власть тому, что так ясно видишь посреди улицы, домов, в людях, – своему произведению. Задача была для него в том, как объединить всё это. Достигает ли его дух? Или сердце? Ведь не столько знание нужно или начертания, а понимание, сознание общности проблем, которое и есть знание. Вот уж, поистине, мудрость и знания хранятся у него именно в сердце. И его простота проникает в то, в чём путаются, обманываясь, умники.
У каждого из нас свой Моэм. Мой – обнаруживает себя в презрении к условностям, в отсутствии заведомо готовых ответов на всё, в чувстве новизны, возникающем всякий раз, когда перечитываешь произведения классика. Я восхищаюсь его безупречным чувством формы, умением выражать мысли с предельной ясностью. Как человек пишущий понимаю, что простота – не врождённое свойство, тем более для автора, творящего на английском – вычурном языке. Она невозможна без воспитанности, упорядочивающей манеру письма, и благозвучия, зависящего от тонкости слуха. Я восторгаюсь его умением писать ясно, с живостью, в манере своего времени, не теряя при этом убедительности.
Меня манят его произведения, выросшие из самой жизни. Они вносят упорядоченность в мой душевный мир, пленяя законченностью. В них – осень жизни, как и моей собственной. Поэтому мы неразлучны.
Есть в осени тихая и тайная мудрость. Она приходит неприметно, встречаешь её как данность, не связывая с ней особых надежд, и уходит мигом, как некий свершившийся факт. Время, стало быть, идёт своим чередом, а это и есть главное: одно прошло, другое ждёт впереди. Дороги, город, пейзаж – всё видится мне теперь иным. Посерели дома. Обнажились скелеты деревьев. На дворе посвежело и стало легче дышать.
Я всей душой влекусь к золотисто-красной листве, и мне приятно видеть её въяве. Я благоговейно шествую по ней, радуясь, что дорожки в парке пустеют, становясь почти безлюдными. Пустынно вокруг и уныло. Скучают мои нерастраченные чувства. Что-то начинает мучить меня, словно я уклоняюсь от какого-то долга. Я точно слышу собственные мысли, и кажется, будто между мной и природой существует телепатическая связь. Это общение не ранит, не изнуряет меня. И я охотно возвращаюсь в прошлое, к моим раздумьям.
Извечная привычка переплавлять всё пережитое в прозу даёт выход моему избытку впечатлений. Многое из происходящего кажется преднамеренным действием, разыгрываемым исключительно для меня, а всё написанное за прошедшие месяцы – фрагментами одной и той же нескончаемой исповеди, название которой мне подсказала эта осень – «Душа».
