Мертвенно алел закат. Над Эльтоном разносилось протяжное «яп, яп, яп, яп, юр-р-р – йоу» – чёрно-бурые лисы деда Чулкова тревожились.
Целыми днями кружился Сергей Борисович Финистов подобно волчку. Встречался с избирателями, внимал, ораторствовал. И отчасти уже оправдал доверие руководства той партии, которая выдвинула его своим кандидатом в Государственную Думу.
Пёстроглазый, всегда будто свежеумытый, в белой рубашке и деловом костюме, он производил приятное впечатление. Студентки, дамы и особенно старухи благоволили к нему. И он шутил, что женщины – его партийные соратницы. Хорош профессор Финистов был ещё и тем, что не отставал от разговора с людьми. А его интерес к ним не перезревал, как арбуз.
Впрочем, навосклицавшись на многочисленных встречах, Сергей Борисович испытывал к концу дня приступ моральной дурноты. И тогда пиджак повисал в руках – мужчина бессильно ронял его на диван. Финистов закрывал глаза, и его пронзало, как от нашатыря: «Эх, тяжело избираться, но Бог видит мою овечью доброту… Гм, ну почему нет моды на порядочных людей? Один такой, помнится, говорил, что мода бывает только на то, без чего можно прожить… Потому и нет моды на хлеб, на воду, на воздух. Нет моды на детей, на любовь, на жизнь, нет и не будет…»
Ближе к выборам у Финистова начали вдруг откалываться отнюдь не прекраснодушные мысли: «Дивит меня эта Карамушка… Кровь – кипяток! Вот бы злые языки измозолились, если бы я с Катей… Нет-нет, скандал теперь ни к чему… Совсем ни к чему…»
Всё обдумав, Сергей Борисович пританцовывать возле новой аспирантки не стал. В университете во время избирательной кампании появлялся редко, мышковал и с разговорами к красавице не лез. И Карамушка, уязвлённая невниманием такого мужчины, решила действовать сама. Нарастила ногти, облачилась в маленькое чёрное платье и отправилась в избирательный штаб Финистова. Сергей Борисович удивился, конечно, но и обрадовался. Янтарные бусины Карамушкиных глаз убедили его, что место девушки именно при штабе.
Финистов приосанился.
– А где наш Святой Пётр? – произнёс, темнея, он.
– Как где? – удивился Шапочкин. – Вы же Петра Алексеича утром в медиа-холдинг с агитационными материалами отправили.
– Точно, Жень! Я и забыл… А ведь пословицей руководствовался, ну, этой… Лови Петра с утра, а ободняет, так провоняет…
Сергей Борисович скользнул взглядом по своей с засученными рукавами рубашке.
– Жень, ты вот что… Ты организуй для Кати стол, стул, ноутбук… В общем, посмотри, что можно сделать… И не стой истуканом, познакомься!
– Здравствуйте! А я вас уже где-то встречала, вот только не помню где, – улыбнулась Шапочкину Екатерина.
– Где-то встречали… – смущённо крякнул мужчина. – Может, в университете? Я там работал до сокращения…
– А теперь Сергею Борисычу помогаете?
Ответить Шапочкин не успел.
– Ещё как помогает… – загремел Финистов. – Весьма ценный кадр! Ты, Катенька, не смотри, что он такой седенький. Он ведь любого молодца обскачет…
– И даже меня?
– Ба, Пётр Алексеич собственной персоной! – вздёрнулся Финистов, и лицо его стало красным, как кирпичная пыль.
– Позвольте представиться… Пётр Карякин… Уже тридцать девять лет всему перекоряюсь.
Карамушка подала мужчине руку, и он ответил быстрым, но не грубым пожатием. Ястребиные глаза Карякина её поразили – она глядела в них дольше, чем принято при знакомстве. Сергей Борисович заметил это и, сглотнув, сказал:
– Наш Пётр Алексеич, Катенька…
– Поэт, художник и музыкант, – не церемонясь, прервал Финистова Карякин.
– В самом деле? – просияла Карамушка.
– Шучу. Только поэт, вернее, писатель.
– И о чём же пишете?
– Сейчас исключительно о любви…
– Как интересно!
– О любви к избирателям.
– Гм, я вижу, с Катей все познакомились, – снова подал голос помрачневший Финистов. – Пора бы и потрудиться!
– У меня встречное предложение.
– Да, слушаю вас, Пётр Алексеич!
– Я из дома кофе с бутербродами прихватил… Давайте перекусим!
…Трезвонили собаки.
Свет тусклый и ничтожный падал в отворённое окно.
Карякин сидел в большом облезло-розовом кресле с книгой в руках. Возникали мысли-ожоги, вспоминалось: «Жизнь бедствующих низов, как то: водолазов, углекопов, мусорщиков и т. п., в последнее время была усиленно под микроскопом…»
Мужчина закрыл книгу, расправил плечи и вскочил.
«Прям как у нас на выборах… Такой микро скопище навели на людишечек! Противно, право…»
– Что читаете, Пётр Алексеич?
– Кать, вы ещё здесь… А я думал, что остался один…
– Значит, помешала?
– Нет, не значит… Представляете, в последние месяцы ничего не читаю – времени совсем нет… Ну а «Улисса», – Карякин потряс книгой, – листал, чтобы кое-что освежить в памяти.
– Можете не объяснять, я поняла…
– И что же вы поняли?
– А что вы, по обыкновению, всему перекоряетесь.
– Запомнили-таки.
– Необычное всегда запоминается.
Ястребиные глаза сверкнули.
– Ответьте прямо: вы же въехали в эту суетню из-за Финистова?
– Прямо так прямо… Не люблю, когда меня игнорируют… А он игнорировал.
– То есть задел ваше женское самолюбие?
– Самолюбие? Не знаю, наверное, мне было скучно… А почему вы с Финистовым, если он вам не нравится?
