– Он же не рубль, чтобы нравиться.
– Так вы из-за денег?
– Никогда не задумывался об этом… Но, видимо, пришла пора.
– Ну что вы за человек… Всё время перекоряетесь.
– Кать, желаете начистоту?
– Очень желаю.
– Так вот, поначалу Финистов показался мне соколом… То, что он покупает дорогущие костюмы, – это ничего. Значит, могёт. Но почему же в таком случае он не платит за работу Шапочкину? На такси жмётся… Шапочкин недавно баннер тяжеленный через весь город на себе пёр… Женя, Женя… Какой он ему Женя? Беда в том, что Евгения Ивановича каждый младенец обведёт вокруг пальца… А тут целый Финистов! Кстати, вы слышали, как он говорит?
– Да нет, не приходилось.
– Ничего, ещё услышите… Лично я ни слова не понимаю… Будто у него яйцо во рту… Впрочем, главная моя претензия к Финистову в следующем… Люди ему своё сокровенное изливают, а ответной волны сочувствия, сострадания или сорадования как не было, так и нет…
– Что, одна ложь?
– Не лгать теперь – это, по Достоевскому, знаете, подвиг… Но ведь Финистов и самому себе лжёт… И это страшнее, опаснее обмана. Первый шаг к духовной смерти человека. Нея открыл, но это – факт. Я же надувать себя не собираюсь…
Строгое бескровное лицо Карякина отчего-то нравилось девушке. Она молчала, а он продолжал говорить:
– И вот ещё что… С волками площадей отказываюсь выть…
– Вы… Вы уходите от Финистова? – вскрикнула Катя.
– К чёрту Финистова!
– Тогда уйду и я…
К глубокому разочарованию руководства партии Сергей Борисович Финистов выборы в Государственную Думу проиграл. И вовсе не благодаря скандалу с членами собственного штаба, а из-за господина Белагруда – вечного победителя и миллионщика.
Щеглов со Стружем вышли из Союза писателей в час вечернего неуюта, и улица оглушила их ударами голосов. Мелькали девицы с цыплячьими грудками, музыкант с прыщавым лицом терзал гитару, безногий в голубом берете материл розовощёкого господина, наступившего на кружку с деньгами.
– Мальчик шёл, в закат глаза у ставя… – кивнул на розовощёкого Саша Щеглов. – Был закат непревзойдимо жёлт…
Струж усмехнулся и вклеил:
– Ну а мы прозаседались! Что, давай провожу тебя до трамвайной остановки?
– Василий Сидорыч, а вы разве не домой?
– Да нет, Саш, я прогуляюсь… Дома всё равно никто не ждёт.
Глаза цвета чечевичной похлёбки поблекли, и Струж сунул руку в карман. Карман тяжелило яблоко, которым уборщица Нона Фёдоровна угостила своего любимого поэта.
С Ноной Фёдоровной Струж чаще всего говорил о пустяках, в которых она потом задним числом выискивала скрытые смыслы. О том, что его действительно трогало, Василий Сидорович мог поговорить лишь с самим собой – так уж повелось. Поэтому и с сорокалетним Щегловым, явно к нему расположенным, не очень-то получалось обняться душами. Впрочем, Щеглов, писавший странные книги об идеалистах, в обниманиях вроде как не особо нуждался, да и пятнадцатилетняя разница в возрасте сказывалась. Правда, в последнее время Саша всё больше слушал и всё меньше толковал о том, что руку сожжёт, но никакого принуждения не потерпит. Выходило, что он умел слушать.
Струж, ощущая твёрдость яблока в кармане, вдруг услыхал и самого себя: «Спасибо доброй Ноне Фёдоровне! Хоть будет чем поужинать. Выпитое в Союзе писателей кофе не в счёт – кофе не еда… Но несъедобное и яблоко являлось в оны времена… Надо же, и строка наворачивается…»
– Как хочешь, но с Маяком я, пожалуй, соглашусь, – перескочил на другое Василий Сидорович, – не идея рождает слово, а слово рождает идею.
– Девоорлы с грустильями вместо крылий… – колыхнулся Щеглов. – Так, что ли?
– Ты, Саш, спрямляешь. При чём тут новояз Хлебникова? Маяковский совсем не то имел в виду… Это первое… А второе… Ну разве не ты читателя своей прозой ошарашиваешь? Всё слова подбираешь.
– Не знал, что придумали другой способ писать книги.
– И я не знал… Но ведь пишут же вчерне, «в небритом виде».
– Что?
– Да так… Помнится, один критик говорил, что ошарашивать не только нелегко, но и рискованно. Это опаснейшее дело в искусстве. Вначале ещё ничего, но чуть это становится постоянной профессией – тут никакого таланта не хватит.
– Наверное, это какой-нибудь уж?
– Уж?
– Да, этот ваш критик.
– Ладно, Саш, ну его к дьяволу! Вон «четвёрка» твоя. Поедешь?
– Поеду. А может… – Щеглов хотел сказать, что он бы заплатил и за себя, и за Стружа, но вовремя оборвал. Не захотел обидеть товарища, у которого, как Щеглову показалось, просто не было денег на трамвай.
– Что, давай, рад был тебя увидеть… – сказал Струж, прощаясь.
– Ага, я тоже… Ну, созвонимся!
Пока невидимый фокусник вытягивал трамвайные рельсы из своего невидимого мешка, а красный вагончик катился по ним, Щеглов вспоминал разговор со Стружем и пытался поставить точку.
«Мечта писать совсем просто, прозрачно, конечно, привлекает. Вот только и Василий Сидорыч её пока не осуществил…»
На Радомской красный вагончик неслабо тряхнуло, но тот, сделав вид, что ему всё нипочём, покатился дальше. Саша разоблачил свою зевоту и сказал:
