Стёпа напоминала русалку. Длинные волосы, глаза тёмные, свешенная в холодную воду нога, покрытая мурашками, другая же нога согнута, к ней прислонена смуглая щека и взгляд – в никуда.
Писатель вздрогнул, стоило ей обернуться на тяжёлые звуки его шагов. Они долетели до неё с порывом ветра, снова прыгнувшим в водную гладь, заставляя ту заволноваться. Юноша хотел описать её – трогательную, загадочную, как-то оказавшуюся в этом мире, совсем чуждую ему. Было когда-то в ней что-то искреннее и живое, но оно будто было съедено на завтрак пару лет назад.
– Василь Ликсеич? – еле слышно произнесла девушка, доставая ногу из ледяной воды. Она поднимается, белым призраком ступая по траве. Босая, с длинной косой и мурашками по всему телу.
Арсению стало её жалко. Сердце сжалось, выпрыгнуть было готово, согреть тлеющими угольками яркой души. Что-то царапало там, внутри.
– Арсений Ильич, – мягко произнёс он, подходя ближе. Ему хотелось увидеть в ней что-то большее, чем треснувшее надгробие прежней жизни.
– Не он, – устало выдохнула Стёпа, глядя на полупрозрачный белый пар, выпорхнувший из её рта. – Я Стёпа, вы заблудились?
– Я совсем простой, не надо ко мне это «вы».
– Вижу я ваше «простой», – её губы приняли подобие улыбки – вымученной, уставшей, – по одежде вижу.
– Да на что эта одежда, если душа сильнее человека выдаёт?
Её всю трясло. Мысли роились в голове, словно пчёлы вокруг райского цветка. Сладкого, но опасного. Стёпа устала ждать. Каждый вечер, каждую ночь, теряясь в лесу, она русалкой сидела на берегу. Летом было терпимее, теплее, а сейчас осенние заморозки кусали её кожу, которая щетинилась, покрывалась мурашками. Может, тепло и сохранялось снаружи, но не внутри. Внутри неё что-то треснуло, надломилось, а замазывать трещины никто не хотел, никто не стремился. Даже она сама потеряла все инструменты.
– Ночью жить хочется, – спокойно произнёс Арсений, предлагая девушке руку, – прогуляемся?
От него веяло теплом и яблоками. Медовыми, сладкими, осенними. Захотелось испечь пирог. Она приняла подставленную руку – так барыни делали, она видела – и плотнее прижалась к нему. Ей просто хочется быть нужной.
Неторопливо, сминая траву, – тяжёлыми ботинками писателя и лёгкими шагами девушки, – они шли вперёд, задыхаясь от впечатлений. Арсений думал, не написать ли ему что-то о любви и водных жительницах, а Стёпа просто вдыхала спокойствие.
Рядом с этим странным барином ей было спокойно и тепло. Мурашки перебежали на босые ступни и обосновались там до тех пор, пока их не спугнёт первый солнечный луч, который пронзит рассветные облака и растворится в человеческом мире.
– У вас что-то случилось? – сказал юноша, рассматривая звёздное небо. Тучи то наплывали, пряча блестящие огоньки, то разгонялись ветром.
– Вовсе нет. Я просто жду.
«У реки пыли», – договорила Стёпа мысленно, быстрее семеня ногами, чтобы поспеть за Арсением Ильичом.
– А я тоже жду. Знаете, вдохновения. Хочу сделать что-то эдакое, что-то, как у нас говорят, идейное.
– Вы пишете?
– Сочиняю, ищу. – Писатель был готов разговаривать о своём увлечении, о своей литературной жизни часами, не обращая внимания на интерес собеседников. Один раз бросишь камень в реку, он сделает пару скачков да утонет, а рябь по воде разойдётся, волнуя мерную жизнь воды, – так и один раз забросишь словцо в разговор, от сотни историй не жди пощады. А у юноши их было точно не меньше тысячи.
Он любил говорить о том, что любит, как и все люди во всём мире, а слушать его никто не хотел. Считали выскочкой, жалким писакой, способным только на статейки в еженедельную прессу. Но эти «статейки» кормили его и позволяли собирать то, что когда-то вырастет в нечто большее, чем пустая болтовня.
– И поэтому, понимаете, только поэтому я пишу для газет. Я верю, что моя идея стоит всех затрат, которые уже мне выпали, что я смогу и создам настоящее – самое настоящее, жизненное, живое слово на листах. Вы откроете – я вам пришлю, оставьте только адрес – и увидите ночь, эту реку, себя. Такую печальную и настоящую. Я совсем не знаю, что произошло у вас, но верю, что это временное, как в любой хорошей книге. Вы же читали такие?
Стёпа кивнула, даже не пытаясь объяснить, что читать она не умеет, что единственный, кто умел читать в её семье, это её папаша, а он вечно был занят, а в последние годы видеть её не желал.
– Это временное, это исправится, забудется. Так устроен наш мозг – он плохое забывает, а хорошее помнит. Вот попробуйте что-нибудь плохое вспомнить, только попробуйте!
Она вспомнила Василя Ликсеича, его шершавые руки и слова, в которые она всё ещё верила, вспомнила взгляд отца и свои босые ноги, покрытые мурашками. Если не забылось, значит, это вовсе не «плохое», это «хорошее»? Стёпа не знала.
– Ну не плачьте.
Девушка совсем не заметила, как в уголках её глаз стало мокро. Это иней таял, а быть может, и нет.
– Вы только верьте, Стёпа, верьте в то, что всё будет хорошо. А там уж как бы ни стало – это и есть ваше «хорошо». Всё в этом мире «хорошо», если видеть правильные стороны.
