– Катенька, что вы такое говорите? Не буду спорить, одна из героинь моих рассказов действительно была списана с вас, однако её судьба неравнозначна вашей.
Катьке такой ответ был не по душе. В моменты обиды она надувала губы и шла драить кастрюли. И, слушая эту симфонию грохота, я понимал, что моя беззаботная жизнь превратилась в войну. Я чувствовал себя крепостью, которую осаждают. Я – зверь, которого собираются поймать и приручить. И это только холодило мою рану. Не о такой любви я мечтал, не такую женщину я рядом хотел видеть.
Прежде чем я действительно понял, что готов к приходу настоящей любви, прошло ещё пару месяцев. Осознавая всю хрупкость счастья, я уже был нацелен на то, что вот-вот в мою жизнь войдёт нечто новое. И муза больше не покинет, кабаки и легкодоступные женщины уже не будут интересны, а самое главное – я исцелюсь.
Я изменился. Мне больше не хочется быть рабом сладострастия и зелёного змея. Я понял: для того чтобы творить – не нужно страдать, не нужно быть жертвой. Я ещё могу стать счастливым.
– Батенька, вы как, собираетесь мине замуж брать?
Я посмотрел на Катьку другими глазами.
На похороны пришло мало народу. В основном те, кто писал с Катьки картины и образы. И кому она подавала кофейник. А кофе её был отвратным.
Угольки гасли. Когда-то яркие, безудержные и бойкие, всполохи огня исчезли в ночной тишине, уже не перекрикивая тихим потрескиванием ночных птиц. Лес молчал. Ветер игриво провёл рукой по макушкам яблонь-дикушек, задел засидевшиеся яблоки, рвущиеся к свободе, запрыгнул на сумку юноши и спрятался в загривке спящей лошади. Её горячее дыхание встречалось с холодным осенним воздухом, превращаясь в белёсый пар. Первые заморозки укусили опавшие листья, и изморозь сединой осядет на них совсем скоро. Серая лошадь вздрогнула.
– Что-то снится, – чуть слышно проговорил Арсений, оглядываясь по сторонам. Он поёжился. Тепло от костра уже не чувствовалось, ветер разогнал его по округе, согревая замерзающую землю.
– Спите, Арсений Ильич, – сонно произнёс Тихон, переворачиваясь на другой бок. В лесу спокойно этой осенью, так им хозяева сказали. – Лучше бы остались у Марфы, – пробубнил провожатый, вспоминая приветливую хозяйку. Теперь в лесу спи, барину же природа местная так понравилась, ишь чего, как будто в лесу давно не бывал. И холод, наверное, тоже нравится.
Арсений зевнул, вдыхая холодный осенний воздух с еле слышимым запахом яблок. Они падали в ночной тиши так громко, что могли разбудить всю округу.
Но в округе были лишь он да Тихон, сильнее кутающийся в плащ. Юноша был уверен, что именно сейчас пахнет звёздами, лениво подмигивающими ему. Они пахли яблоками, опавшей листвой и морозом. Арсений любил помечтать, придумать что-то, додумать. С ним ладили крестьянские дети да кошки с собаками. Ветреный по жизни, собранный по обстоятельствам.
Молодой человек был мечтателем, безумным выдумщиком и писателем. Оттого и путешествовал по разным сёлам, слушая дыхание Родины. Из маленьких домов, чуть покосившихся, иногда наполовину целых, складывалась его история. О чём писал он, для кого и чего – непонятно. Для души. Всё в нашей жизни делается для души.
Пожелтевший лист, сброшенный ветром с ветки, упал перед Арсением. Тот подумал, что это звезда, да загадал желание. Листья ещё быстрее звёзд загаданное исполняют, ещё не зазнались. Молодой человек поднялся, вдохнул в себя ночь: она растеклась по венам, стрелой попала в сердце и затуманила разум. Лунная ночь сводила его с ума, дарила вдохновение и жизнь. Арсений верил, что когда-нибудь – когда-нибудь! – он сотворит что-то такое, что станет настоящим прорывом, заставит людей верить в лучшее силой слов.
Он отошёл немного от поляны, на которой спал провожатый, тяжёлыми шагами сминая траву. Стоило ему только отойти, как трава оживала, поднимала головки и сонно кивала, мол, ещё не рассвет, за что ты так рано нас разбудил, барин? Но юноша не слушал, продолжая идти вперёд по призрачной траве, освещаемой лунным светом.
Луна на небе стеснялась, то и дело пряталась за облаками – сегодня у неё больше зрителей, чем обычно. Один идёт куда-то бесцельно, другая чего-то ждёт.
Сливаясь глазами с ночью – тёмными, пустыми, – совсем девочка, юная и прекрасная, она сжимала жёлтый лист в руках и смотрела в воду. Река колыхалась, когда ветер задевал её рукой, лунный свет растекался по водной глади. Листья морозным танцем опускались на воду, уплывали вниз по течению, совсем не боясь холода.
Арсений любил легенды, он вообще любил всё, что не похоже на наш обычный мир, – загадочное, таинственное. Оно его пугало лишь тогда, когда касалось костяными ладонями его запястья и звало куда-то в необъятную даль. Костяшки сжимали костяшки – рука у него была совсем худенькая, не обременённая тяжёлой мужской работой, – и влекли в Изнанку.
А в Изнанке этой прячутся не только жители изнаночные – вовсе не ими ограничивается население мира потустороннего, – а ещё и чувства тайные, чувства настоящие.
