— Тот ориентир самый верный, товарищ капитан, поверьте, — уговаривал комбата Васюков. — Я там все обшарил на коне — не в бинокль глядел. Второй дыры для выхода из реки на дорогу к Синяевке у них нет... Поверьте! — заорал вдруг Васюков. Ему показалось, что комбат не слушает его или не верит ему.
— Спасибо, солдат! — Невзоров снял автомат с бруствера, опустился к телефонному аппарату (связист Кузькин был занят стрельбой) и нажал на кнопку зуммера. Подняв трубку, вызвал старшего на батарее, но говорить продолжал с Васюковым: — Сколько, говоришь, танков идет с колонной заправщиков?
— Четыре! И... два бронетранспортера. На одном из них минометный расчет. Стрелков не видать — вот они, вы сами до себя их допустили, — словно упрекнул комбата Васюков и дал длинную очередь по трем немцам, бежавшим напролом к окопу НП. — Заправщиков поменьше стало. Двух батарея, вы, значит, товарищ капитан, накрыли еще в лесу. Ажник небо чуть не загорелось от них... Три миномета и один вездеход вы тоже к ёне-бабушке отправили. Батарея, значит...
— Васюков, давай без «значит»! — комбат усек дурную подхалимскую привычку бывшего повара и засердился: — А где остальные танки?
Невзоров держал трубку и повторял свои вопросы и донесения Васюкова, чтоб их разговор слышал на батарее Лампасов.
— Прозевал, товарищ капитан, — искренне повинился Васюков. — Пока речку обследовал, куда она выведет колонну, прозевал. А куда ушли танки? Кроме как по правому оврагу, деваться им некуда. Там цепкий кустарник — держава прочная для гусениц. Чего им не идти там на вашего Марчука, — Васюков незаметно для себя опять входил в роль «противного стратега».
При упоминании имени командира второго орудия Невзоров на секунду опешил и, чтоб закончить разговор с Васюковым — надо было действовать, пока лободинцы заставили на время залечь пехоту противника, — он спросил старшего на батарее:
— Обстановка ясна, Лампасов?!
— Марчук давно ведет бой с танками. Телефонист не мог вызвать вас, чтоб доложить. Почему не отвечали, товарищ капитан? — осторожно спросил Лампасов.
— Невзоров чай пил!..
— Что? Что? — не понял лейтенант.
— Соль подешевела — вот что! — Невзоров больше злился на себя. — Илюша! — переменил тон комбат. — Настраивайся напрямую. Я возвращаюсь на батарею.
Сказал, а поди высунься из окопа. Свинцом сдунет с земли. Пехота противника хоть и залегла, но продолжала поливать автоматным ливнем. Макаров опустил рог стереотрубы, оставив над бруствером лишь очко окуляра, рассматривал в упор лица немцев.
— Зажмурившись, гады, бьют! — поразился командир отделения разведки. — Ни разу не видел такого. Глянь, — предложил Макаров Васюкову, уступая место у прибора.
Тот не стал подходить к стереотрубе. Без опаски поднялся в рост, положил руки с автоматом на бруствер И... не успел коснуться плечом приклада. Полной горстью каленых пуль сыпанул ему под каску немецкий автоматчик, залегший метрах в сорока от НП. Васюков только и успел закрыть глаза руками. Будто от стыда закрыл их.
Положили Васюкова в укрытие, где уже лежал убитый вычислитель Хромушкин. Макаров выпросил у телефониста Кузькина последнюю гранату, посмотрел для верности в стереотрубу. Ему хотелось еще раз видеть жмуристую рожу немца. Но тот, как бык рогами, уперся каской в кочку, выжидая удачливую секунду. Разведчик, словно рысь, вымахнулся из окопа и метнул гранату. Сильно и точно. От бруствера зазвонистым рикошетом прошли над окопом ответные пули. Макарову сошел этот номер — лишь ремешок перешибло от бинокля да с плеча завернуло погон к подбородку. Зато когда он снова оказался в окопе, комбат обрушил на него гром брани:
— У Невзорова что, полк непочатый, что ли, — головы суете черт-те куда?! Храбрецы молочные, мать вашу так!..
Есть воля к жизни, но есть и воля к смерти. Макаров посчитал, что он должен умереть — и немедленно; из-за его же шутки погиб Васюков! Макаров не слышал ругани комбата. Вскинулся с автоматом над бруствером и, как железной вожжой, хлестанул длинной очередью по немцам. Диск опустел, автомат смолк. Макаров даже испугался, когда перестал слышать свой автомат. Телефонист подал автомат Васюкова, и Макаров за единую очередь опустошил и его. А когда пришел в себя, сокрушенно, чуть не плача, завопил:
— Что я наделал?! Что натворил?!
— Погоди, я наделаю тебе. Я натворю тебе еще, погоди! — грозился комбат, высматривая что-то в бинокль.
