Ольга стояла и не знала, что делать дальше. Где она и что произошло — тоже не могла сообразить. Ей мешали какие-то неведомые звуки, похожие на стон гитары и вьюжную тоску. Прикопченный снег, опоганенный разрывами и перемешанный с осколками, ел глаза и хрустел на зубах. Охватив голову руками, она пыталась унять этот непривычный дурацкий шум в ушах, захотелось сапогами распушить в прах ненавистный железный снег.
Могутов по-медвежьи шатко вышел из землянки. За ним опять обвалилась глина, загородив проход наглухо, будто туда уже некому и не за чем идти. Солдат подошел, уставился глазами в глаза Ольги, по-прежнему еще не узнавая ее. На раненой культе, на сыром от пота ремешке висела Ольгина каска. В ней, присыпанные глиняной крошкой, косы. Испугавшись их, Ольга опустила с головы руки. Ей стало противно, однако не осилила сказать и одного слова. Могутов бережно вытянул косы из каски.
— Дура! — с воплем вскрикнул он и дважды, сплеча, будто ездовой плетью, ударил Ольгу косами по лицу. Бросив Ольгину каску к ее ногам, зашагал к командирской землянке, к оставшимся в живых раненым. Косы мотались в руке расплетенным хлыстом. Могутов забыл их бросить или прибрать.
Ольге стало хорошо. Отлетели щемящие душу взвывы гитары и вьюги. Снег посветлел и не ел больше глаза. Она чему-то вдруг засмеялась, и на пылающие огнем щеки выкатились прохладные слезы. Подняла каску, вытряхнула из нее крошки глины и надела на седую голову. Каска показалась необычно просторной, будто вся сама уместилась в ней. Наружи остались одни сапоги, изляпанные в рыжий от глины снег. Оглянулась на заваленный проход своего лазарета и, чего-то испугавшись, побежала искать Могутова.
На подходе к командирской землянке бывший разведчик сошел в пустой окоп, откуда он полчаса назад бил немцев. Присел на корточки, собрал в ладонь косы и уронил голову на них. Могутов не плакал, не целовал косы. Он думал. У него было много дум, слишком много. Война для него кончилась. Но кончилась не так, как он хотел. Он еще не за всех отомстил врагу, который сжег его деревню, убил старших братьев и сестру на фронте, пустил живыми его стариков вместе с внуками под лед сельского пруда. В том пруду подо льдом захоронена половина односельчан за попытку уйти к партизанам. Не он, Могутов, освобождал свою деревню, не он видел заживо замороженных детей и стариков в пруду. Но до сих пор во снах как наяву мерещится тот лед, торчащие из него окаменелые руки, взывающие к спасению, застят глаза рассыпанные космы старух, прихваченные к воде морозами сорок первой зимы... Он, Могутов, вместе со всеми солдатами-фронтовиками вызволил из плена большую часть той пол-России, какая была захвачена врагом. Вызволил миллионы людей, освободил тысячи городов и селений, а самому и податься некуда. Не годен он стал и фронту. Во второй раз ему уже не найти того одноглазого генерала, который бы оставил его в строю. Но фронтовой мир не без добрых. Могутов поищет такого генерала. «Самому Верховному напишу... — обрадовался солдат своей неожиданной спасительной думке, — а заклятую неметчину доконаю. На ее же германском пороге прижму эту фашистскую сволочь — сама в омута запросится!»
Могутов, будто превелико отдохнул, как в самом дальнем госпитале належался, с какой-то новой прибавкой сил молодо вымахнул из окопа, сунул косы за борт бушлата, побежал назад, к санитарной повозке. Впрягся в нее и поволок к командирской землянке.
Там распоряжалась Ольга. Группу крепких еще на ногах раненых отправила в тыл своим ходом.
— В первой же части вас отправят в лазарет, — напутствовала солдат санинструктор. — Мы еще встретимся, ребята! Выживайте, миленькие, я вас всех расцелую...
Константин и Ольга выносили тяжелораненых и устраивали поудобнее в повозке. Ни он, ни она не обронили ни слова. Виноватые друг перед другом, они, однако, работали согласно и делали так, как лучше для раненых. Но тем не было лучше. Каждому хотелось лишь одному растянуться на дне повозки, чтоб не бередились раны. Но раненых сажали спиной к спине. Ноги через борта повозки свисали немощно и длинно.
Могутов в работе нарвал свою рану, она снова закровоточила. Жгут не держал крови.
— Константин, — первой заговорила Ольга, — присядь на дорожку.
Они сели на оглобли лицом к лицу. Ольга заново перевязала рану. Они встали.
— Ладно, ладно, — отстраняя от себя Ольгу, проговорил Могутов, — авось не в могилу отправляешь. — Он не дал целовать себя. Снял автомат из-за спины, уложил в повозку.
— Ну, братва, держись. Жить надо! Войны еще много на нашего брата, — шумнул он на раненых и полез в оглобли.
Из землянки выползли раненые, которые оставались с Ольгой. Им хотелось попрощаться с товарищами.
— Ой-Люли, я еще возвернусь! — Могутов пробасил это, не глядя на Ольгу, будто сам себе сказал — на путь.
Ольга с солдатами долго смотрели вослед, пока две черные ниточки от колес повозки не потерялись в первом, нестойком снегу...
