Версты через полторы, у подлеска, потерялась дорога. Колеса мягче пошли по целику, но Могутову стало труднее, словно к повозке подцепили вторую. Темные пятна на лопатках запарили потливым туманцем. Но бушлат не сбросишь через перевязанную руку. Солдат, как мог, распахнул его, сорвал с пуговиц и ворот гимнастерки — чуть легче стало. Ремни вожжей больно резали тельняшку на груди, не пускали вперед.
— Да закопай ты нас тут! Все одно отвоевались, — подал кто-то голос из раненых.
— Оставь, конешно. Где ж на нас силы ты наберешься, — загалдели на повозке.
Могутов остановился, чтоб перевести дух.
— За такие разговорчики я и впрямь в землю вгоню охочих говорунов, — Могутов постучал кулаком по ребру борта повозки, пригрозил. — А то отвоевались они... На войну не сгодитесь, после починки — землю пахать будете... А то — отвоевались... — отбубнив сердитое, солдат остывшим голосом попросил: — Братва, свернул бы кто цигарку мне. У кого руки и махорка целы еще?.. Покурим и — дальше!
Бывший разведчик облегнулся на борт повозки. Садиться он не решился, боясь, что силы уйдут прежде времени. Оградин, пожилой и жилистый до синеты в лице солдат, слез с повозки. Его маленько закачало из стороны в сторону. Могутов успел схватить его за шинель, чтоб не упал. Заругался. Тот, скривив невинную улыбку, полез за кисетом. Могутов хорошо еще не знал старого солдата Оградина. Тот был ранен в голову. Вата и бинты заснеженной копешкой громоздились на голове и, казалось, гнули солдата кандальным грузом. Когда унялась кружливость в голове, Оградин свернул цигарку Могутову, себе и другим солдатам, кто просил. Покурили молча, думая всяк о своем.
— По машинам! — как-то легко и шутливо скомандовал Могутов Оградину, сам становясь в оглобли.
— Я, хорош человек, Константин милай, подсоблю тебе, — в тон Могутову сказал Оградин, пристраиваясь к заду повозки, чтоб ловчее толкать ее.
«Сколь же силы живучей в человеке?» — поразился Могутов, вспомнив, как всего с час назад он с Ольгой выносил этого солдата в повозку. В беспамятстве был. Очнулся, когда усадили, и в бреду запросил свою винтовку: «Я с ей от самой Москвы иду. Она, мож, милые люди, жизни стоит... А не так — лучше в окоп меня с ей положите и закопайте...»
Скоро с повозки запросился и сержант Козырев. Голоса он подать не мог — разбита челюсть. Сержант застучал каблуками сапог о борт повозки, руками объяснил, что он хочет. Прошли еще с километр. По ходу слева увидели три обгорелых танка. По ветру от них пластались широченные полосы черного снега. Сажевая гарь, видно, легла тут же, прижатая ветром.
— Невзоровская работа, артиллерийская, — вслух определил Могутов и догадался, что это те самые танки, какие прошли через их окопы и прорвались стороной в тыл роты, под ствол орудия Марчука.
Могутов не стал останавливаться на передышку. Да и никто другой не хотел видеть этих опостылевших всем обугленных чудищ. Но скоро повозка стала. Метрах в семидесяти перед собой Могутов увидел еще один танк. Он стоял мертво, со съехавшей набекрень башней. Из-под танка сошником в небо вскинулась станина пушки. Сама пушка — под гусеницами. Могутов бросил оглобли, пошел посмотреть поближе. Но, заметив растерзанных артиллеристов, вернулся и, ничего не говоря, стал выволакивать повозку на прилесную дорогу. Там, в лесу, сам себе и раненым солдатам-спутникам он пообещал привал...
Будто ран прибавилось у солдат и потяжелела повозка после увиденной картины. Бывалый вояка Могутов, и он знал, какой мусор оставляет обычно фронт, — трупы, каски, искореженное оружие, могилы, вонючие окопы, обглоданные огнем остовы машин, танков и пушек. Но то, что осталось от смертного поединка артиллерийского расчета с танками, заставило его ниже угнуть голову, чтоб ничего не видеть и скорее уйти с этого страшного места.
Ни комбат Невзоров, ни его батарейцы, ни пехотинцы Лободина еще не все знали о разыгравшейся трагедии на правом фланге засады, где стоял единственный расчет сержанта Марчука. А случилось все просто и жестоко.
...Когда прорвавшиеся танки, запахав часть окопов пехотной роты, пошли в обход батареи, расчет заканчивал оборудование запасной позиции. На единственную пушку стальные громадины перли нагло, без малой опаски. Бессонная ночь, изнурительные земляные работы ослабили огневиков до изнеможения. Артиллеристы дуэльный бой поначалу приняли как бы нехотя, с гадким чувством обреченности. Но стоило наводчику Сивашову поразить первую машину — пришли новые силы и уверенность.
После первой удачи пушка заработала горячее. Словно потерявшая хозяина собачонка, слегка пятясь, она захлебисто огрызалась на каждый выстрел немецких танков. Разбросанные в стороны станины, как санные отводья, все упористее налегали на сошники, норовя унять откатную лихорадку. При огневой натуге орудие порой срывалось с собственного голоса, теряло прицельность, торопило и злило и без того остервенелых солдат.
Наводчик Пашка Сивашов, умаявшись, сбросил бушлат и, не отводя глаз от панорамы, орал на заряжающего:
