Не суетясь и не обращая внимания на крик наводчика, Ломакин с излишней спокойностью сунул снаряд в казенник. Клин замка с резким стуком запер его, и тут же сильнее обычного тряхнуло пушку. Почти одновременно с выстрелом рядом разорвался снаряд противника. Осколки и взрывная волна ударили в броневой щит орудия, попятив его назад. Откуда залетел снаряд — сразу не понять. Наводчик ясно видел в панораму, что идущие на него танки не стреляли. Моментная тупая оглохлость мешала определить и по звуку: с какого места пальнули по орудию? Вероятно, в последний раз ударили из горевшего тяжелого танка.
Командир орудия Марчук шарил биноклем по флангам, отыскивая новую цель.
— Танк справа! — растерянным голосом предупредил он наводчика, обнаружив вражескую машину возле осинничного перелеска. Сивашов не слышал голоса сержанта. Он бегло послал три снаряда по головному танку, которого не выпускал из перекрестия. Но ни один не достиг цели, будто подменили пушку: она сегодня его явно не слушалась. Может, далековато?.. Выждав малые секунды, наводчик дал очередной выстрел. На этот раз он не промахнулся. Снаряд угодил в правую гусеницу. Тряхнув брюхом, танк неуклюже развернулся, подставив свой левый бок. Таких моментов Паша не упускал еще, бронебойным ударил в борт — в машине стали рваться снаряды.
Танк, что у перелеска, считая себя незамеченным, остановился и произвел несколько прицельных выстрелов из своей засады. Это был тяжелый танк из бокового охранения вражеской колонны, шедшей на выручку к Синяевке. Калибр его пушки чувствовался по разрывам снарядов. Они ложились рядом и мешали работать расчету Марчука. Сержант подбежал к орудию и, став под щитом на место замкового, рукой показал наводчику засадный танк. Но он был далековато. Сивашов, пока не обращая внимания на опасность справа, ловил в перекрестие панорамы очередной танк, идущий на него фронтально и который, обнаружив орудие, повел стрельбу с ходу, намереваясь подавить огонь пушки Сивашова. Тот принял и эту дуэль. Однако наводчику мешали разрывы снарядов, посланных тяжелым танком справа. Один ударил так близко, что чуть не опрокинуло пушку. У сержанта сорвало с груди бинокль. Заряжающий Ломакин был сбит с ног и выронил патрон — У него отбило осколком левую руку. Белая костяшка тут же выперла из порванного рукава гимнастерки, на нее нехорошо было смотреть. Ломакин зажал рану зубами, второй, еще целой рукой поднял патрон и дослал в казенник. С Сивашова слетела каска. Шмат холодной сырой глины ляпнул в в скулу — запахло могилой. Брезгливо отплевываясь, наводчик выругался и несуразно закричал на командира орудия:
— Где снаряд? Патрон мне!
— Каску надень, — спокойно приказал сержант. Говорить спокойно в такую минуту было трудно. Но так надо было: хладнокровие для артиллериста — вторая пушка в расчете. — Каску, говорю, надень, — еще спокойнее повторил сержант, заряжая орудие.
Сивашов, озлившись, пнул каску сапогом, приник к наглазнику панорамы. Танк подошел настолько близко, что различались черно-желтые кресты, и теперь он мог бить не только из пушки, но застрочил и пулемет. Однако удар Сивашова под срез башни приглушил все: и мотор, и пушку, и пулемет. Башня чуть съехала назад, к мотору, задрав орудийный ствол к облакам, из которых реденько высевался желтый от свежего солнца снежок.
Теперь нужно бы ударить по засадному танку, который брал уже в близкую вилку орудийный расчет Марчука. Он грозил гибелью. Но Сивашов не мог повернуть орудие — наверху дороги показался еще один танк. Этот был ближе и опаснее. Пока сержант возился с заряжающим, перетягивая ему обрубок руки ремнем, чтоб остановить кровь, наводчик сам перезарядил орудие и послал снаряд в четвертую машину. Промах! Второй промах! И только третий снаряд упал где-то впереди танка, окатив его землей и дымом. А когда дымную завесу отнесло в сторону, танка на месте не оказалось. Задним ходом он отступил за гребень дорожного увала, чтоб заново сориентироваться.
