Он ушел той же обратной дорогой в село. Первая радость была сбита. Не думал Федя, что так несуразно начнется практика, первая в жизни своя собственная борозда. А как было близко он почувствовал торжественную перемену в душе, когда поутру вышел в поле.
Федя испугался собственной грусти и старался вернуть настроение, которое владело им утром. Оглядывал и слушал поля, шарил по небу, пытаясь за что-то уцепиться глазом, уловить искорку доброй думки и раздуть ее хоть в маленькую ребячью радость. Однако остекленевший воздух был пуст и беззвучен. Тот утренний жаворонок, видно, был занят своим гнездовым хозяйством...
Длинный апрельский денек. Но как он бежит! Зимний бы не угнался за ним. Может, потому таким быстрым кажется его бег, что человеку некогда особо следить за ним — у самого забот, что воды по весне...
Федя еще не был в той трудовой суете, которая кружит человека без роздыха и оглядки. Но и он не заметил, как ушел день, и надо было бежать на смену.
Издали, за полверсты, он угадал трактор Жидкова. За ним исчерна-сизым клином широко пролегла свежая пашня. Серятина прошлогоднего жнивья отступила далеко к лесу. Сергеев клин был куда большим, нежели другие участки. На глазок — так наполовину!
И как-то сама по себе отлегла обида, когда подумалось Феде, что Сергей Жидков вовсе не такой, каким он себя выставляет. Немного, но уже встречал Федя людей, которые хотели быть грубыми, властными, чихающими на все на свете, пряча себя настоящего. Но смирнели, урабатывались такие, как только дело доходило до настоящей работы, и становились они такими, как все...
Подумалось другое. Вспомнились слова председателя: «Сломает он тебя...» Это значит — работой «сломает»? Такая разгадка пришла неожиданно, но она не испугала его. Федя прибавил шагу. Ветер повернул в лоб. Слышнее взвыл жидковский трактор. Ясно чудилось: мотор свое, ветер свое — кто кого перевоет...
— Почему скоро? — устало и тихо спросил Серега, когда остановил и заглушил трактор. — Подрых-подремал бы еще с часок.
— Гон-другой по вечерку захотелось пройти, — простодушно признался Федя, обрадовавшись Сергеевой сходчивости.
— Тогда валяй! — Жидков вылез из кабины, постоял с минуту на траках, потягиваясь и топыря ручищи к небу. Тряхнув плечами, словно сбросил усталость, спрыгнул наземь: — А вот фуфайку зря не прихватил — ночь не день, солнца не выкатит для тебя.
Серега стянул с плеч ватник и бросил в кабину:
— К утру чтоб добить клин, иначе у председателя и на бутылку не выпросишь — вместо дополнительной оплаты обещал старик... А на тех не смотри, — кивнул Серега в сторону ребят-трактористов, — пусть елозят хоть целую неделю — фигу в сумку получат.
Широко омахнув кепкой свою делянку, Жидков заговорщически подтвердил:
— К утру — и крышка! — Рукавом вытер губастый рот и, повернув к деревне, так себе бросил: — Гляди тут... Это самое... по-научному чтобы. Толк?
Никогда, должно, Феде не было так хорошо и свободно, как сейчас...
Куда-то к лесу вдруг укатил ветер и слышно напевает там свои песни, охально обгуливая обеременевшие соком березки и осинки, желая от них новых побегов и листвы, чтоб забаловаться ими уже по-летнему, во всю свою волю.
Без шалуна-ветра в поле покой, ничего живого, кроме разгоряченного трактора да хлебного запаха роспаши. Невидимый дымок горелого масла от машины, пресноватый земляной дух, струйки наплывавшей вечерней зари — все сходилось воедино и поднимало настроение.
Федя с легким шумком набрал воздуха, ровно силенок глотнул в запас, и подошел к трактору. В лицо пахнуло густым теплом от мотора — на секунду сбило дыхание. «Эх, как нагорячился», — подумал он и резко дернул за шнур пускача. А когда заработал сам двигатель, трактор затрясся всей утробой, словно в лихорадке. Машина, видно, была хорошо налажена, и Федя легко тронул ее с места. Поначалу натужно, а затем все легче и легче мотор понес железную громаду трактора по новой борозде. На удивление податливой оказалась машина на скорости. Первая... вторая... третья... Будто и плуга нет за трактором и под гусеницами не земля, а облака плавучие — так холосто и урывисто понесло машину вперед.
Нет, хоть и неопытен Федя, а знал, что так не побежит трактор, ежели по-настоящему впряжен в плуг. И не обманулся, когда остановился и вышел из кабины к плугу. Тот мелко сидел в почве, и на четверть не скрывая лемехов.
От своей борозды Федя кинулся к жидковской пахоте. Обманутый, он заметался от одного следа к другому, совал руку в прохладную мякоть земли, становился сапогом на дно борозды, по-стариковски вершками мерил пахотную глубину. Не набиралось и половины той, что наказывали председатель и агроном, отправляя трактористов в поле. Ничтожной точкой мельтешил Жидков на подходе к деревне — не вернуть и не дозваться его. И Федя скорее с недоумением, чем с укоризной смотрел вслед, пока тот не пропал с глаз.
Пришли сменщики и к другим трактористам. Надо бежать бы к ним и все рассказать. Но Федю не осилила новая обида. Он сел за рычаги и зло крутнул трактор к изначальной борозде клина...
